Читаем В блаженном угаре полностью

Самое фиговое, что я заранее знала — облом! Не смогу я от него уйти, не смогу заставить себя сделать последний шаг к свободе. Слишком поздно до меня доперло, как можно воспользоваться этой непредвиденной ситуацией. Надо было раньше начать действовать. Нет, что именно и как надо орать, я сообразила сразу и даже успела проверещать: «на помощь, насилуют», причем довольно зычно. Но изобразить качественный истеричный крик — тут требуется сосредоточенность и решимость. А что я? Я позорно заткнулась. И не только потому, что он зажал мне рот, не дал выкрикнуть все, что я успела придумать. У меня просто перехватило горло. От страха, что я сейчас сделаю что-то непоправимое, предам что-то очень важное и личное. И еще я испугалась, что он может учуять этот мой страх, протелепатить. А зря испугалась. Он почти не смотрел мне в лицо, он сражался с моим телом.

Автомобиль мчится сквозь ночную черноту; я лежу и якобы сплю. А мое сознание словно раздвоилось. Голова вроде одна, а их два. Одно злобно твердит, что все, никакого просвета, второе утешает. Причем первое достает меня сильнее. Нудит, что все потеряно, всему конец, над твоей верой надругались, ничего, кроме этой жизни, не существует, есть только бессмысленное, никчемное прозябание. Мы живем, мы умираем, мы совокупляемся, и это все, что мы имеем и умеем. Второе, доброе, нацеленное на созидание, возражает: «Нет, ничего не потеряно, сдаваться рано, на одном человеке свет клином не сошелся. Среди гуру много чокнутых — возможно. Возможно, Баба — действительно садист и параноик, ну и что? Это еще не означает, что все гуру такие, что у них нечему поучиться».

Ради защиты души торговать телом — да уж… Лучшая моя половина говорит: «Это отвратительно, какого черта ты это все устроила?» А стервозная, готовая меня сокрушить, наоборот, хвалит: «Так папику и надо, ты показала ему, что он собой представляет, что он тоже фанатик, только из секты почитателей сучьих дырок. Ты сумела отыскать его слабое место и здорово отыгралась на его похотливости».

Эта, худшая, не только хвалит, но и подначивает, гадина такая: «Ты жалкая трусиха и ничтожество, что разлеглась, действуй, еще есть шанс драпануть». Я тихонечко нажимаю на дверную ручку, поддается, значит, он не защелкнул оконную кнопку и можно попытаться… опускаю ручку вниз и толкаю дверцу. И тут же перед глазами стремительно понеслась, замельтешила лента дороги, совсем близко. Я невольно чуть прищуриваюсь, к горлу подкатывает тошнота, но все равно пытаюсь толкнуть еще раз. Пи Джей оборачивается и захлопывает дверцу, накрепко. Я закрываю глаза, о боже, меня сейчас вырвет… Говорю ему, чтобы подъехал к обочине и остановился, иначе я испоганю все сиденье.

Опять мы у своей халупки. Опять никто из нас не удосужился оставить включенным хоть одну лампочку. Сейчас, наверное, часа два: темным-темно, иду, сама не знаю куда. Пи Джею приходится меня поддерживать, пусть, я не рыпаюсь, мне бы только скорее лечь и уснуть. Внутри домика так тихо, так тепло — я валюсь с ног от усталости. Пи Джей накрывает меня — всю, до макушки — одеялом.

Когда я проснулась, в голове копошились обрывки кошмаров. Будто я соучастница кровавого преступления. Дело было так: ехали мужчина и женщина в машине. Он укокошил ее камнем, и мы теперь с этим чуваком должны спрятать труп и постараться замести следы. Поднимаюсь с постели и никак не могу избавиться от чувства, будто я действительно соучастница убийства.

Почти половина четвертого. Пи Джей не спит, он заваривает чай и наливает себе и мне. Мне — с молоком. Помнит. Я смотрю, как крутится в чашке белый водоворот, покрытый маслянистыми кружочками, как постепенно смешивается с чаем.

— Спасибо, — говорю я с суперблагодарной улыбкой и тут же добавляю: — Я хочу домой.

— Пока рано.

— Ничего не рано. Я уже исцелилась. Запросто теперь могу пить, трахаться и танцевать.

— Это потому, что у тебя заблокированы сдерживающие центры, подавлена воля.

— Прошлой ночью вас это абсолютно не смущало. Бросьте, все уже кончено. И вообще, вы стали жертвой обмана.

Он потягивает чай.

— Нет, не кончено. Во-первых, хотя бы потому, что тебя тянет на выпивку, во-вторых, мы все еще в пещере. Причем в гораздо более глубокой и темной, чем раньше, чем той же прошлой ночью.

— Ой, как мне страшно.

— Естественно. Я видел людей, чьи мозги не выдерживали и при менее экстремальных обстоятельствах.

Ну, надо же, он думает, что мы сообщники, повязанные знанием обоюдных грешков, оба любим с кем-нибудь оторваться в койке. Вот что значит снова пуститься в разговоры — начинаешь входить во вкус, и опять все эти ля-ля-ля, и ты уже мечтаешь только о том, чтобы они заткнулись, эти трепачи. Сколько можно…

— Ладно! Сдаюсь! В Индии на меня действительно оказывали влияние — помимо моей воли.

Он слегка надувает щеки и с шумом выдыхает: дескать, слава богу! Я знаю почему: он все пытается сделать вид, что секс ему вообще до лампочки, и пристыдить Баба. Я соскальзываю с кушетки, становлюсь на четвереньки и ползу, потом кладу обе «лапы» ему на колени.