Читаем Узкая дверь полностью

Теперь под влиянием Доминика Эмили стала действительно гораздо чаще выходить из дома и с удовольствием каталась на своем новом велосипеде. Или же они вместе возились на кухне, создавая очередное произведение кулинарного искусства, или смотрели телевизор в гостиной. Как-то Эмили даже пригласила на уик-энд с ночевкой парочку своих подружек, что, естественно, повлекло за собой бесконечное девчачье хихиканье, сражения на подушках и бесчисленные сладкие перекусы.

Я понимала, что мне следует только радоваться тому, что моя дочь постепенно «исправляется», то есть приспосабливается к окружающему миру. Однако я никак не могла избавиться от мысли, что сама я при этом упускаю что-то очень важное. И не могла понять, то ли это простая ревность, вызванная ее пылкой привязанностью к Доминику, то ли настойчивое опасение, что теперь он контролирует нас обеих.

В школе начались экзамены в средних классах, и это поглощало большую часть моего времени. Письменные экзамены проходили в физкультурном зале, а устные – в театре. Ответственным за последние был назначен Скунс, и эта роль доставляла ему невероятное удовольствие. Он сам провожал каждого члена экзаменационной комиссии в одну из гримерных, где тот и должен был с глазу на глаз беседовать с экзаменуемым, пока остальные мальчики, соблюдая полное молчание, готовились в зале театра. Вопросы экзаменатора и ответы экзаменуемого обязательно записывались на кассету, а затем уже дома оценивались в соответствии с новыми правилами Министерства образования. Это была весьма трудоемкая работа, отнимавшая у меня немало времени, куда больше, чем проверка и оценка обычных письменных работ, так что я порой трудилась до поздней ночи, к великому неудовольствию Доминика.

– По-моему, мы собирались проводить с Эмили больше времени, – с упреком напоминал он мне.

– Я помню. Но потерпите, экзамены скоро кончатся. А сейчас мне совершенно некогда: я же должна выставить детям оценки.

– Двадцать минут на каждого – а сколько их там всего? Шестьдесят? Значит, двадцать часов каторжной работы, а потом тебе еще их письменные тесты проверять придется.

Он был, конечно, прав, и это еще больше действовало мне на нервы. Под тем предлогом, что он возглавляет экзаменационную комиссию, Скунс и большую часть тех записей, которые полагалось проверять ему самому, свалил на меня как на младшего члена комиссии. Я обнаружила, что такова обычная политика кафедры, и теперь разрывалась между желанием пожаловаться и пониманием того, что, если все-таки пожалуюсь, меня сочтут недовольной, слабой или не умеющей играть в команде. Вот и приходилось мириться с бесконечной дополнительной работой и пахать, прослушивая стопки кассет и с тайным удовлетворением замечая, что французский у Скунса далеко не такой беглый, как у меня. В результате, правда, Скунс выглядел довольным и разговаривал со мной почти добродушно. Синклер тоже выразил полное удовлетворение моей работой. Зато Ленорман очень мне сочувствовал. И только один Хиггс по-прежнему держался со мной отчужденно. Но я все-таки начинала чувствовать, что на кафедре меня как будто приняли.

И совершила ошибку, сказав об этом Доминику. Это было вечером в воскресенье, когда я наконец-то закончила проверять работы. Эмили уже легла спать, а мы смотрели по ТВ какую-то позднюю передачу и пили красное вино.

– Какое это имеет значение? – раздраженно откликнулся Дом. – Какая тебе разница, что именно они о тебе думают? Ведь ты все равно вряд ли и дальше будешь там работать.

– Этого я еще и сама пока не решила.

Он остро на меня глянул.

– Бекс, – сказал он, – ты весь уик-энд просидела взаперти, слушая эти гребаные кассеты. Ты едва пару слов Эмили сказала. Ты ходишь черт знает в чем, ты стала страшно нервной. Не возражай, я же вижу. В котором часу ты, например, вчера легла спать? В час? В два?

– Но ведь самое трудное уже позади. Теперь я могу и немного расслабиться.

Он скорчил рожу.

– Вот именно этого я и боюсь. Только не начинай расслабляться, Бекс. Не начинай чувствовать себя в этой школе слишком комфортно. Потому что следующее, что тебе придется узнать, это то, что все мы так или иначе играем в бридж с кем-то из выпускников Итона.

Я вынужденно улыбнулась:

– Пока что на это ничуть не похоже. А некоторые преподаватели тебе бы и самому наверняка понравились. Вот, например, Керри Маклауд – очень хороший человек…

– Ну, как же! Бывшая хиппи, которая ныне преподает искусство драмы! Ты что-то больно часто о ней упоминаешь. – Доминик рассмеялся, но это был какой-то неприятный смех, и я опять почувствовала легкое раздражение. На самом деле я упоминала Керри в разговорах с ним всего пару раз в самом начале триместра, так что он явно преувеличивал.

– Я бы не стала называть ее «бывшей хиппи», – с некоторым вызовом сказала я. – Она замечательная, и в ней нет ни грамма снобизма. Между прочим, мы могли бы в один из уик-эндов пригласить ее к нам на обед или просто вечерком, чтобы немного выпить. Тебе она очень понравится, она такая веселая…

– Нет. – Это прозвучало как-то неожиданно резко.

– Что ты имеешь в виду?