Читаем Утросклон полностью

И тут Монк понял, что ему, после истории с ограблением священника, во второй раз повезло. В его руках был именно тот случай, когда можно заявить о себе ярко и даже несколько скандально и написать честный репортаж, в полном согласии с собственной совестью.

V

Стук в дверь был громким и властным. Открыла худая старуха с треугольным морщинистым лицом, но Монк тут же увидел, что ошибся. Хотя волосы, убранные под косынку, вылезали на лоб седыми прядями, но под выцветшим халатом угадывалась еще крепкая фигура женщины лет пятидесяти.

Узнав, кто такой Монк и зачем он пожаловал, женщина раскрыла дверь шире:

- Проходите.

Следуя за хозяйкой в дом, Монк думал увидеть грязную нищету и запустение - верных спутников опустившихся и убогих людей. Но в светлой комнате было чисто, опрятно и даже уютно. Веселые шторки на окнах, пузатый диван у стены, накрытый мягкой тряпицей, три большие кровати по углам, аккуратно застеленные. Посреди комнаты, за длинным столом, сидели девушка лет шестнадцати и двое мальчиков, один - почти подросток, другой - лет десяти-одиннадцати. Посредине стола дымилось блюдо с кашей. Еще были хлеб и кувшин молока. Вот и вся трапеза.

Монк вспомнил убогую конуру старика, засаленную кастрюльку на ящике и ощутил в себе первые признаки скрытой ненависти к этому благочинному семейству. Чтобы не выглядеть глупцом, пришедшим учинять скандал, Монк держался нейтрально и даже пытался улыбаться. Его позвали к столу, но он вежливо отказался и разглядывал с порога умытых и причесанных детей, хозяйку, рано постаревшую, и жаждал только одного - чтобы как можно скорее снять с этих людей благолепие, чтобы все они тут же, на месте, казнили себя за бездушие и жестокость.

- Я был у вашего старика... - сказал наконец Монк и замолк с приговором во взгляде.

Дети за столом по-прежнему приветливо смотрели на гостя, а женщина, вздохнув, принесла стул к дверям и велела Монку сесть. Монк стал догадываться, что история с одиноким стариком намного сложнее, чем он предполагал, и что не черствость и бездушие правят людьми, которых он сейчас наблюдал, а нечто другое.

- Ешьте без меня, - повернулась к столу женщина, а сама села напротив гостя. - Я буду говорить при них, - предупредила она репортера, - тем более мне нечего таить, дети все знают...

Дочь старика говорила негромко, голос ее звучал ровно, но Мои к почувствовал в нем скрытую боль. Он приготовил блокнот в карандаш. Но разговор получился такой, что не пришлось записывать. В памяти и без того хорошо уместился невеселый рассказ женщины.

Рано овдовела, потом вечная нищета и неустанный труд с утра до ночи. Нанималась к разным людям на любую работу, лишь бы поднять детей, поддержать отца. Он уже тогда начал болеть. Сначала думали - старость, а оказалось хуже - болезнь души. Другими словами, старик стал полоумным. Он много пил, проматывая за день-два свое жалкое пособие по старости, я потом клянчил деньги у дочери. Ему трудно было отказать, потому что он грозился поджечь дом, убить ее и внуков.

Бедная женщина, которая сама еле сводила концы с концами, жалела отца, а потом устала. До такой степени устала, что возненавидела его.

Врачи отделывались каплями и дешевыми порошками, считая, что старик протянет недолго, а он, как назло, жил и жил, свирепея с каждым днем, и с ним стало уже совсем невмоготу. Дочь начала искать какойто выход. Сначала обивала пороги богадельни, но туда душевнобольных не брали. Ей предложили отдать старика в дом для сумасшедших, но это было где-то далеко, и дочь не согласилась. А два года назад соседки подсказали, что рядом сдается по дешевке жилье. Это было очень хорошо. Во-первых, потому, что рядом, вошь вторых, спокойней станет в доме. А самое главное - недорого. И она согласилась.

- Вот так мы и похоронили его заживо, - вздохнула хозяйка. - Может, и отомстит мне бог когданибудь, но что же теперь - и на этом свете мучиться, и на том?

Женщина замолчала. Монк заметил, что дети все это время так и не притронулись к еде. Ему нечего было спрашивать и говорить. Он почувствовал себя лишним в этом доме. Засунув блокнот в карман, Монк учтиво попрощался.

VIII