Читаем Утренние прогулки полностью

Только мама была грустной. Я даже испугался, что она меня не пустит.

Но мама сказала:

— Конечно, я тебя отпускаю. Ты ведь давно мечтал. И с папой надо тебе увидеться. Расскажешь, как он там живет.

Мама сходила в нашу школу и договорилась с директором, чтобы меня отпустили на субботу.

Мы шли из школы вместе с Бабенковым, и он вдруг сказал:

— Ты чего врал, что к отцу в Москву едешь? Твой отец вас бросил, понял? Я слышал, как моя мать говорила.

Мне самому иногда такие мысли приходили в голову. Но я старался об этом не думать, даже глаза зажмуривал и головой мотал, чтобы выгнать мысли, так становилось страшно в те минуты. И сейчас тоже мне стало страшно, но я старался не выдавать себя и закричал:

— Ты что, на солнце перегрелся?

— Я-то не перегрелся, а ты вот — заврался. Отец его бросил, а он — в Москву, говорит, едет.

— Да еду же я! Отец там в командировке. Его сейчас к Государственной премии представили. Газеты читаешь?

— Читаю.

— Плохо читаешь.

— А когда писали про премию?

— Давно уже, неделю назад. В газете «Правда», понял? И в «Ленинградской» было.

— А в «Ленинских искрах» писали?

— Не знаю, — сказал я. — Она детская, а это же взрослые премии.

Я нащупал в кармане железнодорожный билет.

— Мой билет, во, видишь? Написано: «Ленинград — Москва. Детский. Пятьдесят процентов».

— А что же тогда мать моя говорила? Вот тоже — дает, — захихикал Бабенков. — Ну и путаница!

Я, конечно, Москву много раз видел по телевизору. И Красную площадь, и Останкинскую башню.

Когда мы подъезжали в нашем сидячем поезде к Москве, было уже темно. Останкинская башня красиво светилась в небе, и все пассажиры смотрели на нее в окна.

Потом поезд стал подходить к платформе.

— Ты не волнуйся, — сказал мне человек, который сидел рядом со мной, — если тебя не встретят, у меня переночуешь. У меня такой же сын и дочка еще есть.

Поезд остановился, все начали толкаться со своими чемоданами к двери, а я смотрел в окно и папу не видел. В окна стучали разные люди, кому-то там улыбались, махали руками, а папы на платформе не было.

— Ну что? Пойдем или будем ждать? — спросил человек, который ехал со мной рядом. Теперь он уже стоял. И мы были одни в пустом вагоне.

— Ждать, — ответил я.

— Выйдем на платформу, к вагону.

Мы пошли на платформу.

И только я спрыгнул на асфальт, как ко мне подбежала Татьяна Филипповна. Она даже не разглядывала меня, а узнала сразу.

— Да вот же он! — закричала она. — Саша! Саша! Александр Петрович, вот же он!

Она крепко схватила меня за руку и не отпускала.

— Вот тебя и встретили, — сказал мой бывший сосед.

Тут подбежал и папа.

— Ну наконец-то! — И он засмеялся. — Большое вам спасибо. — Это он сказал человеку. — А мы смотрели тебя в тринадцатом. Мама, видимо, сказала «двенадцать», а я услышал «тринадцать».

На другой день папа и Татьяна Филипповна провожали меня на вокзале.

Поезд был такой, в котором я ехал, может быть, даже тот самый, только вагон теперь второй — у самого локомотива. Первого вагона у поезда совсем не было.

— Ты, пожалуйста, люби и слушайся маму, — говорил на прощание мне папа, — я ее всю жизнь буду уважать. Мама у тебя — очень хороший человек.

Татьяна Филипповна вдруг заплакала. Она плакала негромко и одновременно улыбалась.

— Не обращайте внимания, — говорила она.

— Папа, а ты скоро вернешься? — спросил я.

Он долго не отвечал, будто снова думал о своих расчетах, а потом посмотрел в сторону и сказал:

— Не знаю.

Всю дорогу назад я смотрел в окно и думал про папу.

Несколько часов назад я чуть не потерялся.

Мы были на Выставке достижений народного хозяйства, на ВДНХ; я побежал в очередь за мороженым, а папа с Татьяной Филипповной остановились около знакомого человека. Потом они прошли мимо очереди и меня не заметили. Такая там была толпа народу. Я тоже их не заметил, хоть и оглядывался во все стороны.

— Придется к милиции обратиться, — говорил человек рядом со мной, пока я оглядывался кругом.

Потом он вдруг схватил меня за руку.

— Вон там — не твой отец?

— Мой! — обрадовался я и закричал: — Папа! Папа!

— Вы просто два совсем одинаковых человека, вам потеряться трудно. — И мой сосед засмеялся. — А вот на мать ты не похож.

— Это не мама, — сказал я, — это папина сотрудница.

Нам с папой и раньше говорили, что мы с ним похожи. Я люблю сравнивать его фотографии, какой он был в детстве, и свои. И правда — на них как будто один человек.

Еще на выставке, до того, как я чуть не потерялся, папа отвел меня в сторону, заглянул в глаза и спросил:

— Скажи, только честно, как мама?

И хотя несколько ночей подряд, когда я просыпался, то слышал, как мама плакала, и всякий раз страшно мне становилось, и всякий раз я лежал, не знал, что делать, я все-таки сказал сейчас:

— Мама — хорошо.

Папа снова заглянул мне в глаза и кивнул. Но я понял, что он мне не поверил.

И тогда я снова подумал, что они, наверно, поссорились.

Ведь даже самые лучшие друзья иногда ненадолго ссорятся.

Я чуть не сказал об этом папе, когда они меня провожали. Несколько раз я набирал воздух, чтобы сказать: «Папа, помирись, пожалуйста, с мамой».