- Что теперь делать? - говорила Христина. - Вызвать Юлиуса? Но письмо не может поймать его в океане. И когда он ещё вернётся? Да и потом как быть? Если все рассказать ему, он вызовет того на дуэль, а этот демон убьёт его! Если скрыть от него?… Но нет, у меня никогда не хватит духу на такое подлое притворство! С какими глазами я предстану перед ним? Как я смею допустить, чтобы его губы прикасались к тому лицу, на котором остались следы от нечестивых поцелуев другого? Проще всего было бы умереть. Ах! Если бы только не Вильгельм! Несчастные мы создания, женщины, нам хочется иметь детей! Мой ребёнок уже велел мне снести позор, а теперь ещё велит и жить с этим позором!

- Да, приходится жить, - говорила Гретхен. - Умереть - значило бы сомневаться в божьей справедливости. Будь уверена в том, сестра моя, что этого человека непременно постигнет кара. Потерпим, подождём своего отмщения. Кто знает, может быть, мы даже будем содействовать этому? Мы здесь нужны, мы не имеем права умерщвлять себя.

Предрассудки козьей пастушки возымели своё действие на отчаяние Христины. Сумасшествие заразительно. Гретхен, всё более и более удалявшаяся от действительной жизни, увлекала и Христину вместе с собой в мир видений и химер. Бедная, нежная душа Христины видела свою жизнь и все грядущее в каком-то фантастическом тумане. Она не могла успокоиться от угрызений совести и подобно тому, как в сумерках предметы принимают чудовищные очертания, так росло в её глазах её невольное преступление.

Так виделись они ежедневно в течение целого месяца. Потом Христина начала избегать даже Гретхен. Она перестала ходить к ней в хижину. Прождав напрасно три дня, Гретхен сама отправилась в замок. Христина не пустила её к себе. Она по целым дням сидела в своей комнате, запершись на ключ, не выходя никуда, не говоря ни с кем ни слова, и Гретхен напрасно старалась разгадать, какое ещё новое горе прибавилось к её позору и отчаянию, так что она не могла теперь выносить даже присутствие её сестры по несчастью.

Прошла неделя с тех пор, как Гретхен не виделась с ней, как вдруг, в тот самый вечер, о котором мы говорили в начале этой главы, она, как снег на голову, явилась в хижину Гретхен со своей зловещей новостью.

Поражённая такою напастью, Гретхен только ахнула и не могла произнести ни слова.

Христина в отчаянии рвала на себе волосы.

- Вот каково моё положение! Что мне делать теперь? За что посланы такие мучения женщине, которой нет ещё и семнадцати лет? А ты ещё говоришь о божьей справедливости!

Гретхен вскочила, на неё нашло какое-то исступление.

- Да! - воскликнула она. - И всё-таки буду говорить, что есть справедливость на свете! Какие-нибудь причины должны же быть всему этому! Не может быть, чтобы бог послал вам такое испытание даром! Что ему за удовольствие добивать и без того измученное создание? Знаете? Он нам посылает мстителя! Да, я предсказываю вам, что ребёнок этот отомстит за нас обеих. Вот когда преступление само породило наказание! Станем обе на колени, сестра моя, и помолимся и возблагодарим господа бога! Этот мерзавец получит возмездие!

И с какой-то дикой радостью Гретхен упала на колени и начала шептать благодарственную молитву.

Глава шестьдесят четвёртая

Вопрос

Несмотря на все свои страхи, у Христины оставалось ещё некоторое сомнение или, вернее, надежда. Может быть, она поторопилась со своими опасениями, может быть, и ошиблась, может быть, ничего страшного и не было на самом деле. Она решилась ждать, что будет.

Но и эта надежда только усугубляла её страдания, время для неё стало сплошным мучением: с каждым часом, с каждым днём острое сознание неизбежной действительности все глубже пронизывало её сердце уверенностью, как кинжалом.

Наконец, наступило время, когда сомневаться уже стало невозможно. Тогда страшная истина предстала перед ней во всей своей ужасной наготе.

Что делать ей с этим ребёнком? Воспитывать ли под именем и на глазах своего мужа ребёнка, который, быть может, принадлежал другому, или отвергнуть и отдать Самуилу ребёнка, который мог оказаться и ребёнком Юлиуса, и какая из этих двух крайностей хуже по своей чудовищности? И какими глазами придётся ей смотреть на своего сына? Счастливыми ли глазами нежной супруги, гордящейся перед целым светом своей любовью или стыдящимся и ненавистным взором несчастной падшей женщины, старающейся скрыть от всех последствия своего позора?

Ах! Она не в состоянии оставаться всю жизнь лицом к лицу с этим живым изобличением её греха, с этой мрачной тайной, с этим страшным вопросом, который неумолимая природа вложила навеки в её мозг!

Не надо забывать, что Христина была непорочна и целомудренна душой и не могла никогда примириться со злом и найти извинение своему падению. Её невольный позор всё время терзал это бедное молодое сердце угрызениями совести и лежал на ней вечным несмываемым пятном.