Читаем Ущелье дьявола полностью

Христина провела очень горестно первый день разлуки. Она выбрала себе единственный уголок, где ещё могло быть счастье для неё: колыбель Вильгельма. Целый день она все возилась с ним: то баюкала его, то пела ему песенки, то целовала его золотые кудри, то разговаривала с ним, как будто он мог понимать её.

- Ты один у меня теперь, мой Вильгельм. О, постарайся наполнить и жизнь мою, и душу, умоляю тебя! Возьми, спрячь в свою маленькую ручку все мои мысли. Твой папа покинул меня, ты это знаешь? Утешь же меня, мой малютка! Будем улыбаться оба. Улыбнись мне сначала ты, а потом и я попробую улыбнуться тебе.

И ребёнок улыбался, а мать плакала.

Никогда ещё её Вильгельм не был таким хорошеньким, свеженьким, румяным. Он уже раз восемь, девять принимался пить, прильнув к белоснежному боку своей рогатой кормилицы. Вечером Христина уложила его, укачала, задёрнула у колыбели полог, чтобы свет не падал в глаза ребёнку, взяла из библиотеки книгу и стала читать.

Но мысли её никак не могли сосредоточиться на книге, они витали около Остенде и уносились туда, куда мчали лошади её мужа.

Юлиус, вероятно, отъехал теперь уже далеко, каждый оборот колеса уносил его все дальше и дальше. Хоть бы одну минуту посмотреть на него до отплытия парохода! Но нет, теперь уже невозможно! Целый океан разделяет их!

Христину стали мучить угрызения совести. Зачем, проснувшись утром, она не велела тотчас же заложить карету и не поскакала вслед за беглецом? Заплатила бы ямщику вдвое, догнала бы его и успела бы поцеловать Юлиуса ещё раз на прощание.

Увы! И зачем надо, чтобы был всегда последний поцелуй? Юлиус прав был, что уехал, не простившись. Что сталось бы с Вильгельмом, если бы она уехала на три дня, как хотела? Ах, несносный обожаемый малютка! Ребёнок всегда преграда между мужем и женой!

Все эти мысли проносились в голове Христины туманной и беспорядочной вереницей, что обыкновенно бывает с людьми, бодрствующими ночью.

Вильгельм проснулся и заплакал.

Христина подбежала к колыбели.

Ребёнок был такой весёлый, заснул так спокойно и вдруг проснулся в судорогах и в холодном поту. Головка у него повисла, как налитая свинцом, пульс был учащённый и сильный.

- Господи! - воскликнула Христина. - Только этого не доставало! Вильгельм заболел!

Она страшно растерялась, начала звонить во все звонки, сзывая людей, и, схватив ребёнка, крепко прижала его к груди, словно этим она могла сообщить ему часть своего здоровья и жизни.

Но ребёнок лежал холодный и неподвижный. Он даже перестал кричать. Дыхание его вылетало со свистом. Он задыхался.

Сбежались слуги.

- Скорее! - торопила Христина. - Поезжайте за доктором! Ребёнок мой умирает. Привезите первого попавшегося доктора. Десять тысяч гульденов тому, кто привезёт мне доктора! Ступайте в Неккарштейнах, в Гейдельберг, всюду! Да бегите же скорее! О, боже мой! Боже мой!

Слуги выбежали стремглав, и Христина осталась одна с женской прислугой.

Христина обратилась к кормилице.

- Посмотрите-ка на Вильгельма, - сказала она. - Вы, вероятно, умеете распознавать детские болезни, а не то вы плохая кормилица. Что с ним такое? О, как это не знать, чем он заболел! Все матери непременно должны учиться медицине. Господи! Может быть, у меня тут же под рукой и лекарство, а я не знаю, что нужно дать! Жизнь моя, счастье моё, если ты умрёшь, то я умру вместе с тобой! И зачем только уехал отец? Из-за каких-то денег, из-за какого-то дяди! Что мне за дело до всего этого, до его дяди и до денег!… У него болен дядя! Ну так и ребёнок его тоже болен! Мой ребёнок! Дитя моё! Ну, что же? Вы осмотрели его? Что с ним такое?

- Сударыня, - сказала кормилица, - лучше не тревожьте его. Положите его обратно в колыбельку.

- В колыбель? Да? Ну вот, я его положила. Я все буду делать, что вы мне скажете, только спасите его. Правда ведь, у него пройдёт всё это? О, ради бога, скажите мне, что ничего нет опасного!

Кормилица только покачала головой.

- Увы! Бедная, дорогая моя госпожа, у него все признаки крупа.

- Круп? - сказала Христина. - А что это такое - круп? Раз вы знаете болезнь, вы должны знать и средство её лечения.

- Боже мой, сударыня, ведь первый мой ребёнок умер от этой болезни.

- Вы говорите, умер? Ваш ребёнок умер от крупа? Так у Вильгельма, значит, не круп, раз от него умирают. Что вы, с ума сошли, что говорите мне спокойно такие вещи, точно Вильгельму действительно грозит смерть! А чем же лечили вашего ребёнка?… Да нет, не стоит и говорить об том, раз его не могли спасти.

- Ему пустили кровь, сударыня.

- Если бы даже и пришлось сейчас пустить кровь, так никто не сумеет, здесь этого сделать. Господи, чему только учат их! А может быть, этого и не надо. Ах, скорее бы доктора сюда! Боже мой! До сих пор никто и не вернулся ещё! И она смотрела на ребёнка воспалёнными глазами, а он все продолжал задыхаться.

- И десяти минут, сударыня, не прошло, как они уехали, - отозвалась одна из горничных, - а ведь до Неккарштейнаха, туда и обратно, нужно, по крайней мере, два часа времени.