Читаем Усердная жадность полностью

— А нету Кинтаро, — нанес я бибикающему сатрапу ответный удар.

— Как нету? — вздёрнул брови старик, начиная оглядываться по сторонам, — А куда делся? Ты же за ним приглядывать был должен!

— Нету, — похабно улыбнулся я, — В бордель его сдал.

— Чт…, - дед спал с лица, бледнея и хватаясь за сердце, — Чт… За… что?

— Как за что? — поднял я брови, — За деньги, конечно же!

Сакраментальное «Он же ребенок!!» прозвучал из самих глубин души обманутого в лучших чувствах старика, а затем тот наладился в очередной сердечный приступ. Я ловко пресёк малодушие очень даже могучим исцелением от «жара души», восстановившим Одаю аж 574 очка здоровья, но втихомолку порадовался, что не прошел критический удар.

— Дети нынче дорогие пошли…, - решил я чуток испортить оябуну торжественное воскрешение неуместной жалобой. Это заставило его подавиться очередным воплем.

Жаль, но долго мучиться старику новой жизненной трагедией не пришлось. Почти одновременно из кустов вывалилась грязная и взъерошенная Тами с огромными синяками под глазами и матом в груди, но на неё никто не смотрел. Все смотрели на двух здоровенных, высоченных и зеленых орков-бодибилдеров в набедренных повязках, пришедших от городских стен.

— У нас посылка с вашим мальчиком! — хором заявили они.

— Какие ваши требования?! — вновь схватился за сердце старикан, которому сполна мстилось за прерванный половой акт с ролевыми элементами.

— Деньги! — честно ответили орки (опять хором) и, получив от меня полсотни тысяч, радостно передали куль с чистой дерюгой, обвязанный веревкой. В дерюге был совершенно бессознательный Кинтаро с настолько широкой и блаженной улыбкой хорошо отдохнувшего человека, что мне захотелось устроить Одаю еще гадость, просто из зависти.

— Да что тут творится?! — возопил совершенно потерявшийся на дороге жизни оябун, вздымая руки к небу. Впрочем, ему пришлось подвинуться, чтобы я аккуратно закатил бессознательного внука внутрь, а затем поймал за заднюю ногу пытающуюся пролезть за ним Тами. А пока нес матерящуюся гномку в холодную реку, попутно рассказывал деду, что решил за хорошее поведение устроить Кинтаро досрочный выход из рядов девственников, что у того, судя по всему, получилось многократно и с блеском. Гномка, несмотря на свой усталый вид, услышала и поняла, что её отпускали, дабы заняться развратом, от чего начала возмущаться до глубины души, но торжественно забулькала, будучи опущенная говорящим концом в реку. Дед тем временем переваривал весть, что какой-то левый тип с крайне сомнительным прошлым, настоящим и будущим выполнил по отношению к Кинтаро то, что должен был он, Одай, либо сам батя Кинтаро.

Пока паковались в джипопагоду, успели еще всласть пособачиться, поминая друг другу прошлые и настоящие грехи, но в конечном итоге все-таки двинулись дальше.

Правда, Читозе пыхтела недолго, всего километра два, а потом была вынуждена остановиться. Прямо перед нами на дороге стояла группа разумных явно недружественного вида.

— Тц! — цыкнул слегка отошедший от моих шуток Тсучиноко, — …а я надеялся, что у них хватит мозгов…

— Всё!

С этим жизнеутверждающим возгласом, Одай Тсучиноко, многостаночный, но очень уважаемый всеми, включая даже меня, ударил по тормозам, одновременно с этим бодая руль. Старик был сам не свой всё время после того, как мы разобрались с проблемой вставших на пути джипопагоды разумных, поэтому ехал медленно и печально, а еще тяжко вздыхал. Торможение и удар крепким оябунским лбом по рулевому колесу означал, что тяжкие думы старца явно пришли к не менее тяжким выводам. Население Читозе такое поведение ни грамма не обеспокоило — Тами дрыхла изо всех сил, крайне удовлетворенный Кинтаро от неё не отставал, Саяке было недосуг, ибо она пересчитывала снятые с нехороших людей активы, а я благодушествовал, сумев в очередной раз доказать злу, что Герои щи валенком не хлебают.

— Мач…, - выдохнул водитель, проводя себя по лихой и блестящей лысине, сейчас еще и покрывшейся, вдобавок, испариной.

— Угу, — бодро среагировал я, тряся укушенным Саякой пальцем. Найденную в неведомом месте гайку, носимую ей за веревочку на шее, великая мудрица защищала даже от меня, мешая рассмотреть.

— Ты… невыносим, — поставили мне диагноз, но тут же поправляя себя, — Нет, не так. То, что ты постоянно вытворяешь — невыносимо! Ты ведь это не специально, да? Скажи же, не специально?!