Читаем Уроки горы Сен-Виктуар полностью

Одним весенним вечером он видит ребенка там – внутри идеального воплощения «там наверху» – у песочницы. Ребенок играет вместе с другими детьми, приблизительно того же возраста, которые, как и он, еще не умеют ходить. Атмосфера сумерек, создающаяся и листвой над детьми; мягкий, прозрачный воздух, высветляющий отдельные лица и руки. Он наклоняется к фигурке в красной одежде. Его узнают, и, хотя ему не улыбаются, он чувствует исходящее от этого существа сияние. Ребенок не без удовольствия находится среди других, но все же относит себя к нему и уже давно его поджидает. Сейчас взрослый еще более отчетливо, чем тогда, в день рождения, прозревает сквозь детские черты просветленный, всезнающий лик и, глядя в эти спокойные глаза без возраста, ловит короткий взгляд, обещающий вечную дружбу; хочется отойти в сторонку и заплакать.

Позже, весной, ребенок сидел один на карусели, взобравшись на лошадь. Площадка по краям словно выбелена пеной и потому напоминает морской утес – только что кончился дождь. Круг дернулся и поехал, ребенок, на непривычном удалении от взрослого, взглянул на него и тут же весь ушел в кружение, от которого ему уже не оторваться. Мужчина вспомнил потом в связи с этим один момент из собственного детства, когда ему вдруг почудилось, что его мать, хотя они и находились оба в одной и той же маленькой комнате, удалилась от него на невыносимое, душераздирающее расстояние: как может эта женщина там быть кем-нибудь иным, чем я тут? Взгляд на карусель с самозабвенно кружащейся фигуркой фиксирует теперь соответствующую противоположность: приданное взрослому существо предстает впервые как нечто совершенно самостоятельное и не зависящее от стоящей там родительской единицы, – такую свободу можно только поддержать! Разделяющее их пространство даже как будто наполняется победным ликованием, и мужчина видит себя и маленького всадника образцовой группой, в честь которой взвивается с оглушительным шумом искусственный каскад в сквере за спиной. Так появилась возможность желать, но вместе с нею и осознание ограниченности срока действия, что было само по себе болезненно, но не так, как прежде, когда невозможность помыслить разъединяющую разность воспринималась невыносимой мукой.