Читаем Ураган полностью

— Вот когда приехал я в эту деревню, в семье у меня было трое. Арендовал у тебя, Хань Лао-лю, пять шанов земли и никудышную лачужку. Да ты и из нее меня выгнал на улицу. Тогда я сказал тебе: «Господин, я бы сам построил лачугу, только места не найду». Тогда ты вдруг добрым прикинулся и стал говорить: «Дело нетрудное. Около моей конюшни как раз есть место: подойдет — стройся. Аренды с тебя не возьму. Построй трехкомнатный домик и живи себе». Я этим твоим словам будто небесному пророчеству поверил и еще старухе своей сказал: «Это прямо божеская милость, что попался такой добрый хозяин». Ну вот, всю зиму того самого года я под снегом и ветром на своей корове лес с сопки возил. А зима, все помнят, была лютая. Как-то раз навалил я воз и стал спускаться с сопки, а тут, на беду, корова моя поскользнулась, воз в овраг опрокинулся, и она за ним. Хорошо еще, что нашлись добрые люди, которые помогли телегу вытащить и корову подняли. Она, бедная, рог себе сломала…

Из толпы крикнули:

— Старина Тянь, нельзя ли покороче!

— Кто кричит? — строго спросил Го Цюань-хай. — Старина Тянь, ты не слушай. Рассказывай все, как было.

— Так вот… а в то время твой брат Хань-пятый был самый старший в лесной компании. Понадобилось ему лес японцам поставить. Я всю зиму для себя трудился, а он весь мой лес заграбастал и японцам отдал. Моя старуха после того всю ночь проплакала. На другой год опять я целую зиму возил лес, кирпичи делал, да купил кой-чего для постройки дома. Все припас. Лишь на третий год смастерил себе домик. А как перебрался в него со всей семьей на жительство, ты в тот же день велел своему управляющему Ли Цин-шаню поставить в мой дом, вместо того, чтобы в конюшню, трех лошадей. Пришел Ли Цин-шань и говорит: «Лошади захворали и не могут в конюшне стоять. Господин велел, чтобы они временно у тебя побыли». Три года я строил, еще даже кана не успел сложить и дверей навесить, а ты ни трудов, ни старости моей не пожалел и превратил дом в конюшню! Старуха на коленях просила тебя и твоего сына не поганить лошадьми людского жилья. А твой сын пнул ее ногой и изругал еще: «Старая развалина, забыла, что ли, на чьей земле дом стоит! Будешь выть, совсем из дома выгоним…»

Старик остановился, вытер глаза иссохшими пальцами и продолжал:

— Три года, можно сказать, вил себе гнездо, а что получилось? Ну ладно! Пусть уж это моя судьба! Но ведь ты и дальше принес нам несчастье. Пришел посмотреть на лошадей, а вместо них на дочку мою Цюнь-цзы загляделся. Ей тогда было всего шестнадцать лет. Помнишь, как приставал к ней, а когда она прогнала тебя, так ты сразу же: «Ломай дом, мне место понадобилось. Не станешь ломать — дочку заберу». Привел своих бандитов и забрал ее, грабитель!

По темному лицу старика потекли слезы.

Кольцо вновь сомкнулось. Люди придвинулись к столу. Толпа напряженно ждала, кто-то крикнул:

— Долой злодея Хань Лао-лю!

— Четыре человека потащили Цюнь-цзы, — снова заговорил старик Тянь, — привязали к стойке, там, где табак сушат… раздели донага и стали бить ивовыми прутьями… Кровь ручьями так и лилась…

Толпа заволновалась.

— Бей его! Бей! — закричали со всех сторон.

Под ноги Хань Лао-лю упал камень. У помещика затряслись колени. Люди только этого, казалось, и ждали. Накопившаяся за долгие годы ненависть вдруг сразу прорвалась в истошном крике сотен голосов:

— Убить его! Убить!

Кто-то подскочил к помещику и изо всей силы ударил его по лицу.

— Молодец! Хорошо! Еще дай ему!

Человек снова размахнулся. Из носа Хань Лао-лю брызнула кровь. Но увидев кровь, толпа притихла. На лицах женщин появилось сочувствие.

Хань Лао-лю открыл глаза. Перед ним стоял Ли Чжэнь-цзян. Ноздри его раздувались, волосы были взъерошены. Помещик сообразил, в чем дело, и еще ниже опустил голову, чтобы кровь полилась как можно сильнее.

Толпой овладело какое-то странное оцепенение, словно произошло что-то такое, чего совершенно не ждали. Хотя несколько голосов и выкрикнуло «бей!», никто не двинулся с места.

Старик Тянь, увидев кровь, попятился.

— Говори, старина Тянь, говори! — ободрил его Го Цюань-хай.

— Больше мне, председатель, говорить нечего, — пробормотал старик… — Сам видишь, как все обернулось…

Ли Чжэнь-цзян как будто нечаянно оттолкнул старика плечом и заслонил собой Хань Лао-лю. К Ли Чжэнь-цзяну подоспел белобородый.

— Тянь Вань-шунь целиком с тобой рассчитался за свою обиду… — торопливо, словно боясь, что его остановят, заговорил Ли Чжэнь-цзян. — Я тоже работаю на твоей земле, и мне тоже пора посчитаться с тобой. Вот я тебя ударил. Ты скажи теперь всем людям, понял ты, за что я тебя ударил, или не понял?

— Понял, понял… — смиренно подтвердил помещик.

Шмыгая носом с видом наказанного ребенка, он терся лицом о связанные руки, размазывая кровь, стараясь вызвать к себе сострадание. Он ясно видел, что враждебное возбуждение толпы уже улеглось, и в устремленных на него глазах читал любопытство, страх и даже участие.