Роман Сони с Костей начался уже на первом курсе физфака. Мы узнали о нем случайно, когда поздней осенью 1949 года вернулись с курорта. Разбирая бумаги в письменном столе, обнаружили среди них большую фотографию незнакомого красивого молодого человека. Оборотная сторона портрета была заклеена газетной бумажкой. Это, естественно, вызвало во мне большое любопытство, и я, несмотря на возражения Вани, не будучи так же щепетильна к «тайнам» моей дочери, как любящий ее отчим, решилась отклеить бумажку и прочесть довольно тривиальную надпись, которую не могу воспроизвести дословно, но которая явно свидетельствовала о влюбленности этого юноши в Соню. Она была, конечно, смущена и возмущена моим «неблагородным» поступком, но Иван Васильевич ее как-то успокоил. К этому времени она уже была явно к нему привязана. Ему первому она сообщила о своем намерении выйти за Костю замуж. Я на нее не обиделась, о нет! Я только радовалась ее доверию к нему, понимая, что с таким человеком, как Ваня, ей было легче говорить, чем даже со мной, своей матерью. Он как никто умел понимать людей, их самые интимные и сокровенные переживания. Ему удалось уговорить молодежь не торопиться, проверить свои чувства, прежде чем вступать в брак. И дочь пошла на это.

Их свадьба состоялась в июле 1952 года на даче в Пионерской. На улице были сколочены длинные узкие столы, за которыми мы смогли принять более сорока гостей. Незадолго до этого произошло наше знакомство с его отцом, Алексеем Акимовичем, и матерью - Раисой Ивановной. Они приехали к нам, чтобы поговорить о предстоящей свадьбе. Странное впечатление произвело на нас их заявление, что они люди религиозные, а потому хотят, чтобы дети непременно венчались в церкви.

- Но они же комсомольцы, - возразила я.

- А это можно сделать тайно, - ответила Раиса Ивановна.

- Ну уж нет! Такого мы детям не посоветуем. Они люди взрослые, решат сами, к тому же Соня некрещеная.

- А ее можно окрестить, - заявила Раиса Ивановна. Это услышал Костя.

- Я же просил вас, - раздраженно вмешался он, - чтобы вы не поднимали этот вопрос. Будет только ЗАГС!

Кроме покупки вещей, были платежи за дачу - каждый год по шесть тысяч, недешево обошлась и свадьба Сони - более пяти тысяч, да и после свадьбы приходилось платить за квартиру триста пятьдесят рублей. Родители Кости категорически отказались помогать молодым, считая, что мы нарушили «священную обязанность» - не дали Соне хорошего «приданого», о чем не раз напоминали Соне. А то, что после свадьбы еще долгое время мы полностью ее одевали, оплачивали домработницу, снимали молодым комнату и прочее, в счет не шло. Не участвовали они и в расходах на свадьбу. Иван Васильевич умолял меня не поднимать об этом даже разговора, если сами не догадаются. И они, конечно; не догадались..

Новая квартира

Лишь летом 1952 года мы получили, наконец, смотровой ордер на квартиру. Я буквально умоляла Ваню пойти «похлопотать», чтобы нам оставили для молодых наши комнаты в коммуналке. Но он был просто возмущен моим желанием:

- Как? Я же обещал нашу квартиру сдать, отказываться - просто непорядочно!

- Да, но они столько лет тянули с выполнением указания президента, дети выросли, и если дадут только трехкомнатную, где поселить молодую пару?

- Будем пока для них снимать комнату, а снова просить - не могу!

На этом наш разговор и кончился. Но я не успокоилась. Считала, что я имею право оставить за собой свои комнаты на Кропоткинской. Этого, видно, и боялись в жилбыте Академии наук. Там даже требовали от Ивана Васильевича, чтобы он перевел на себя мой лицевой счет. Он нервничал, просил меня сделать это и успокоился лишь тогда, когда получил в райисполкоме разъяснение, что это делается только в случаях развода, моей смерти или выезда за пределы города. Он просто ужаснулся, услышав об этом. Однажды ему вновь позвонили из жилбыта. Я взяла трубку и, поняв, откуда звонок, прокричала:

- Вы должны отлично знать законы, этого сделать нельзя, можно только в случае моей смерти, но если я выброшусь в окно, то оставлю письмо, где укажу, что вы довели меня до этого, истязая моего мужа нелепыми требованиями.

Втайне от Вани я отправилась на аудиенцию к председателю жилбыта Академии Наук академику Брицке. Толстый и противный, он важно развалился в кожаном кресле. Он . сказал, что едва ли нам смогут выделить квартиру целиком и что в одну комнату, скорее всего, придется кого-то подселить. От Брицке ушла совсем расстроенная. Но вскоре нам дали смотровой ордер на отдельную трехкомнатную квартиру - шестьдесят метров, в доме Академии наук. Уже потом мне рассказали, что Топчиеву пришлось чуть ли не драться за квартиру без подселения.

Счастливые, не откладывая ни минуты, прибежали к управдому. Он выдал ключи от квартиры номер десять. Номер подъезда спросили у какого-то рабочего. Поднялись на четвертый этаж. Ключ подошел, и мы вошли. Да, комнат было три, но из них две смежные, вместе имели не более двадцати пяти метров, а одна изолированная - примерно двадцать метров.