Читаем Улыбка гения полностью

Так и человек, прибывший на новое место, долго примеряет его к себе, приспосабливаясь сам, а через год-другой ему и там становится тесно, и он ищет причину, чтоб вновь умчаться куда-то в надежде за неугасимой мечтой о несбыточном счастье и радости бытия.　

Особенно остро живет подобная страсть к обновлению и смене обстановки среди молодых людей, стремящихся побыстрей, иногда навсегда, вырваться из сковывающих его родительских оков и правил. Подталкивает его к тому прежде всего юношеская мечтательность, беспечность и надежда на несбыточную свободу и вольность поступков. Чаще всего по прошествии многих лет он начинает той самой свободой тяготиться и готов поменять ее на семейный покой, домашний уют, достаток, обрекая себя тем самым на новые ошибки и страдания. Блажен тот, кто обретет любимое дело, преданную и понимающую жену и верных друзей. А вот этого никто ему обещать не может. Главное при том не потерять веру в собственные силы и предназначение, что зависит не только от него самого, а в большей степени от Господа Бога, указующего путь каждому верящему в Него.　

Так и Дмитрий Менделеев, закончив столичный педагогический институт, поспешил расправить крылья и умчаться подальше от петербургских туманов, солдатских казарм; бесконечных проспектов с их устойчивым кисло-сладким ароматом конского навоза. От всего этого ему давно хотелось освободиться, отринуть прочь, забыть навсегда все, что он пережил в студенческие годы, оставшись один в чуждом ему, незнакомом городе.　

Первым потрясением в студенческую пору для него стала смерть матери. Он тогда и сам находился на грани между жизнью и смертью, непрерывно кашлял, кружилась голова, сил хватало лишь добраться после занятий до кровати и заснуть без сновидений. Несколько раз Дмитрия направляли на излечение в университетский лазарет, где он, пролечившись неделю, просился на выписку, поскольку не мог вылежать без дела положенный срок и уходил, не слушая советов старых врачей.

Меж тем они сочувственно относились к нему, пытаясь задержать подольше, пугая осложнениями и перспективой стать инвалидом, а то и того хуже. Однажды кто-то даже неосторожно напророчил скорую смерть бедному студенту. И это так на него подействовало, что он неожиданно начал чувствовать себя намного лучше: куда-то пропал кашель, прошло ненавистное головокружение, и мир заиграл совсем иными, яркими, красками, словно северное, о котором Дима слышал у себя на родине.　

Но вот смерть матери, стоило ему только вспомнить об этом, долго, едва ли не навсегда, оставалась в памяти. Той осенью, поступив в институт, он начал ходить на лекции и, хотя долго привыкал к новой обстановке, смене климата и чувствовал себя не важно, но вот Мария Дмитриевна начала болеть еще в дороге, до поры до времени крепилась сколько было сил, пытаясь скрыть от сына и дочери Лизы, жившей с ней, свой недуг. Но после очередного сердечного приступа, сопровождавшегося затяжным кашлем, согласилась лечь в больницу. Она успокаивала детей, хотя ясно понимала, что дни ее сочтены, а потому попросила принести в палату старинную семейную икону, привезенную из Тобольска, и успела подписать ее своему «последышу», после чего начала медленно на глазах у детей угасать.　

Лиза сидела возле нее неотступно, урывками спала, устроившись на диванчике в коридоре, а Дима, не рискуя пропустить занятия, прибегал в больницу лишь под вечер.　

Врачи и нянечки уже издали узнавали его, сочувственно здоровались, и однажды один из них остановил его в коридоре и, не глядя в глаза, предложил с ним пройти в полутемный подвал. Ничего еще толком не поняв, юноша пошел за врачом, но что-то уже подсказывало ему о случившемся, потому как сердце в груди сжалось, а в ушах нарастал глухой гул. Когда они зашли в подвальное помещение, первое, что он увидел, была горящая свечка и фигура священника, что-то читающего вслух. Навстречу ему шагнула плачущая Лиза, неловко обняла и прошептала: «Димочка, братец… она так тебя ждала, а ты не шел».