Читаем Улица Райских Дев полностью

Захра забежала в кофейню, где Абду иногда помогал шейху Хамиду накрывать столики. В кофейне уже сидели почтенные пожилые люди и старики, покуривая трубки и прихлебывая крепчайший чай. Она услышала скрипучий голос шейха Хамида. Он рассказывал о том, как в Каире праздновали окончание войны.

– Но участь деревенских феллахов не изменилась, им нечего праздновать, – заметил он. И потом, понизив голос, перешел к опасной теме – рассказал о создании «Мусульманского братства», организации, насчитывающей миллион человек и поставившей своей целью свержение власти крупных землевладельцев – пашей, которых, как утверждал шейх Хамид, всего-то не более пятисот человек. А владеют они, сами составляя полпроцента земельных собственников страны, третью земельных угодий Египта.

– Сколько у нас бедняков, а ведь мы богатейшая страна Среднего Востока! – возглашал шейх Хамид, а слушатели почтительно внимали единственному в деревне человеку, слушающему радио, и одному из немногих, умеющих читать и писать.

Захра не любила шейха Хамида, потому что он был стар, неопрятен и похотлив. Галабея его всегда была грязной, борода вся в пятнах от табака и кофе. Он был вдовец и, как считали в деревне, своим непомерным сластолюбием и скупостью загнал в могилу четырех жен. На Захру он бросал взгляды, от которых она ежилась и инстинктивно закрывала руками грудь, обрисованную старенькой тесной галабеей. Вдруг она вспомнила о белом шарфе и быстро сунула его в рукав галабеи. Наверное, человек, который подарил его, – паша, богач.

Наконец, она увидела Али, услышала его особенный звонкий смех. Какие у него широкие плечи под рваной галабеей… Какой он сильный, наверное… Причинит ли он ей боль в ночь «испытания девственности»? Как закричала ее сестра! Захра знала, что только этим прилюдным испытанием можно утвердить честь семьи, доказав целомудрие девушки. Она вспомнила бедняжку из соседней деревни, труп которой недавно нашли в поле. Какой-то парень изнасиловал ее, и отец и брат, узнав об этом, убили девушку. Они были в своем праве – известно, что «только кровь смывает бесчестье».

Захра подала знак Абду и убежала, пока ее не заметили все посетители кофейни. Она поспешила к своему дому, но не вошла, а укрылась в пристройке, сделанной для буйволицы из бамбука, пальмовых листьев и кукурузных стеблей, скрепленных глиной. Захра часто сидела там рядом с животным, пережевывающим жвачку, и перебирала в уме свои нехитрые мечты и впечатления. Сейчас, усевшись на соломе, ей хотелось вспомнить о встрече с незнакомцем, достать и пропустить через пальцы нежную, тонкую ткань шарфа. Этот богатый человек сказал, что Бог благословит ее! Как она хотела поскорее рассказать об этой встрече Абду! Но с тех пор как он начал работать в поле с отцом, а ее почти не выпускали из дома, они встречались так редко… Кончилось детство, когда они всюду бродили вместе, – иногда Абду даже носил Захру на закорках… Теперь даже на родственных сборищах он сидел с мужчинами, а она—с женщинами. С тех пор как у Захры начались месячные, она должна была носить длинную одежду, прикрывать волосы шарфом, вести себя сдержанно и скромно. Визжать, кричать, бегать наперегонки – все это ушло с детством.

Почему родители так боятся за дочерей? – думала Захра. Почему мать не спускает с нее глаз, почему ее больше не посылают одну в лавочку? Почему отец следит за ней суровым испытующим взглядом? Почему ей нельзя по-прежнему сидеть и болтать с Абду на берегу реки?

И что за странные чувства она испытывает с недавних пор? Какую-то непонятную тревогу и неутолимую жажду или голод – потребность в чем? Она застывала вдруг, охваченная задумчивостью, – стирая белье в канале, отскребая горшки, раскладывая для просушки на плоской крыше кирпичики навоза… Она забывала о том, что делает, и мечтала об Абду. И мать сердито отчитывала ее… или глядела, грустно качая головой.

Наконец Абду подошел к сарайчику, и Захра выскочила ему навстречу. Ей хотелось обвить руками его шею, но она скромно стояла рядом. Они теперь не могли даже коснуться друг друга, а разговаривать им позволялось только на родственных собраниях. Скромность пришла на смену детской шаловливости, повиновение – на смену свободе. Но чувство не исчезло, не подчинилось строгости правил, и Захра стояла на пороге сарайчика в свете утреннего солнца и радостно глядела в зеленые глаза Абду. «Как будто бы только вчера, – думала она, – он дразнил меня и дергал за косы. А теперь мои косы скрыты шарфом…»

– Я сочинил новые стихи, – сказал он. – Хочешь послушать?

Абду был неграмотен, как почти все обитатели деревни, и не мог записывать свои стихи, он заучивал их наизусть – уже несколько десятков, – и вот он прочитал последнее: