Читаем Улица милосердия полностью

Свекр и свекровь, Джоэл и Надин, были образованными родителями, они постоянно говорили Филу, как можно что-то улучшить: сэкономить на страховке, избежать джет-лага с помощью мелатонина, как вложить его четыреста и одну тысячу долларов. Это, как она позже узнала, называлось родительствовать. (Надин была первой, от кого Клаудия услышала это слово в глагольной форме.) Оно сопровождало Фила всю его жизнь и объясняло, почему он во всем был так хорош и компетентен, – так, как Клаудия никогда не будет.

Ландау по-немецки означает «изящную конную повозку», а Бёрч – буквально – самое вездесущее дерево в Мэне.

По сравнению с Филом она чувствовала себя сиротой, беспризорницей. И дело было не в бедности; ну, или не только в ней. Как и большинство людей из бедных семей, она росла под присмотром подростка. Годы спустя работая в клинике на Мерси-стрит, она будет видеть свою мать почти ежедневно – в каждой из полуобразованных, ничего не имеющих за душой беременных девочек, оказавшихся в крайне экстремальной ситуации; в подростках, на которых взвалена непосильная задача вырастить человеческое существо и которые категорически для нее непригодны.

То, что Клаудию воспитывали как попало, должно быть, сильно бросалось в глаза. В частности, ее абсолютная неподготовленность к жизни особенно беспокоила мать Фила, поэтому как-то раз она поехала с ней за покупками. Клаудия научилась посылать открытки с благодарностями, готовить голландский соус, гладить простыни, сбрызгивая их розовой водой. В мире Надин это были базовые жизненные навыки.

Поначалу такое внимание вызывало у Клаудии трепет, но потом начало тяготить. Фил вырос в теплице – напоенный, накормленный и защищенный от всех стихий, – но для простой конопли такая беспощадная забота и уход оказывались удушающими.

С собственной матерью в те годы она практически не общалась, а когда выпадала возможность, Деб пересказывала ей одни и те же истории: о ворчливом пациенте в Окружном доме, о бессмысленных разборках с коллегами, о приемыше, который видел кошмары, баловался со спичками, затевал драки или мочился в постель. Сама Деб никогда не задавала вопросов. Нью-йоркская жизнь дочери, ее гламурная работа, красавчик-муж и новая пара образцовых родителей не вызывали у нее никакого интереса.

Фил не выносил одиночества, поэтому они организовали свою жизнь соответствующим образом. Поселились в маленькой квартире в густонаселенном районе бурлящего жизнью города. Каждую неделю ходили на завтрак с его родителями, а еще пили, ужинали и устраивали киновечера в компании своих оживленных друзей.

На первую годовщину он подарил ей мобильный телефон. Подарок был весьма экстравагантный: далеко не каждый в те времена мог позволить себе мобильник, – но Фил решил, что это разумный подарок, на случай если ему нужно будет с ней связаться. Клаудия не видела в этом никакой логики, ведь у них дома был телефон и в редакции «Дэмзел» тоже, но она не стала делиться с Филом этими соображениями.

Она таскала мобильник с собой на работу, в спортзал, на занятия йогой и постоянно чувствовала себя привязанной к какому-то следящему устройству; как дядя Рики, после того как его поймали пьяным за рулем.

Позже покажется очевидным, что она потеряла его специально, по причинам, которые сама в тот момент не могла объяснить. Она просто хотела побыть одна, побродить бесцельно по кипящему жизнью городу, незамеченная и неотслеживаемая. Доказать Филу и в первую очередь себе, что она не заключенная, что, в отличие от дяди Рики, у нее есть выбор.

Так могло продолжаться бесконечно – Клаудия теряла бы телефоны, Фил терял бы терпение, – если бы не вмешался случай. Не успела она провести с новым телефоном пару месяцев, как «понесла» (она услышала это выражение в «Дэмзел» от южноафриканской фоторедакторши, которая работала там, пока, собственно, сама не «понесла»).

Они не планировали беременность. От противозачаточных у нее были страшные мигрени, поэтому она бросила их пить. В большинстве случаев они использовали презервативы, что на самом деле было ненамного лучше, чем не использовать вообще ничего.

Когда она «понесла», у нее словно земля ушла из-под ног, словно самолет, в котором она сидела, резко потерял высоту. Она не хотела ребенка, но теперь, очевидно, должна была его родить. Других вариантов она не рассматривала. В те годы она до смерти боялась принимать решения: она выросла среди бескрайнего моря упущенных возможностей, среди людей, ставших заложниками собственных неудачных выборов, и собственные суждения тоже не внушали ей большого доверия. Необходимость принять решение такого масштаба – любого масштаба вообще-то – вгоняла ее в ступор. Любое решение, независимо от исхода, казалось ошибочным.

Когда на восьмой неделе у нее случился выкидыш, казалось, что произошло чудо. Ее облегчение было невыразимо, поэтому она его и не выражала, а ее молчание сошло за скорбь. В конце концов мать Фила отвела ее к психотерапевту. Она стала частью семьи, где подобное было в порядке вещей.