Читаем Улица Марата полностью

Все, кто знали о нищете Украины, не могли не охуеть при виде украинского посольства в 19-ом районе Вены. Удивление, как такая бедная страна могла позволить себе роскошную виллу в одном из самых дорогих мест города, объяснялось отчасти тем, что это финансировалось австрийской стороной. Наши границы времен империи включали в себя Западную Украину, город Львов назывался тогда Лемберг.

Может быть, теперь там лежала сфера австрийских интересов. Возможно, разрабатывались некие нео-колониальные планы переноса туда отдельных отраслей производства. На вокзалах нищенки продавали напитки и провиант. Из окна я видел пасущихся вдоль железной дороги гусей, коз и овец. Коровы и лошади встречались реже. На мостах стояли охранники с винтовками через плечо. Они охраняли коммуникации от бандитов.

На Киевском вокзале в Москве меня встречал Михаил Шульман — брат Ларисы, переведший мне в свое время статьи из русских бульварных газет и интервью с бывшим членом КПСС рабочим Анатолием Трихомонозовым, у которого я снова намеревался остановиться. Но у Трихомонозовых никого не было дома. Все они свалили на дачу.

Поэтому Михаил предложил мне квартиру своих родаков в ближайшем Подмосковье. Но, прилетевшая самолетом Вельма, не желала там жить, потому что добираться оттуда до Москвы было не близко. Ее это ломало. Она заявила, что если мы не найдем жилья в городе, то она свалит в Питер, где у нее была квартира. Она оказалась очень капризной и привередливой девушкой, что было для меня полным сюрпризом. В ней начисто отсутствовала славянская безропотность и покорность обстоятельствам.

Квартира в ебенях мне понравилась. Этажом ниже жил выживший из ума пожилой художник, утверждавший, что у него спиздили его стиль, который теперь преподают в академиях искусств. Один из обитателей дома — мужичок моего возраста, бывал в Вене. Его сына завалили в Чечне, о чем он нам рассказал срывающимся голосом.

Флэт был однокомнатным. В ванной из крана непрерывно хлестал кипяток. Кран не закручивлся. Я попытался найти инструмент, чтобы его починить, но ничего не найдя, забил на это. Если бы слив в ванне забился, это бы повлекло за собой наводнение. Уже после того, как мы оттуда съехали, это все-таки произошло. Я забыл вынуть тряпку, служившую затычкой в ванне.

Об этом нам рассказала Лариса. При этом пострадали картины соседа-художника. Вода в его квартире стояла почти по колено. Однако мне не пришлось за это платить, Ларисе удалось все каким-то образом урегулировать.

Через два дня, приехавшая с дачи Лариса вернула нас из загородной ссылки обратно в Москву. Это был район станции «Маяковская». Здесь перед входом в метро стояла гигантская статуя певца революции. А в метро отдельно красовалась его голова. Это часто приводило к недоразумениям. Когда я условился встретиться с Виктором Санчуком у Маяковского, оказалось, что он ждал меня внутри у головы, а я его снаружи у тела.

Санчука мне рекомендовала Лариса. Санчук был германистом, любившим попиздеть по-немецки. Мы очень быстро спились. Он любил водку, и мы с ним в первый же день знакомства нажрались у еврейского поэта Жарковского до поросячьего визга. С нами была художница из Новосибирска Елена Целкодранова. По пути к Жарковскому нас попутал черт. У его дома было два входа. Сначала мы зашли не в тот, прозванивая все квартиры подряд. В итоге мы нашли кого-то, кто смог нам помочь. Зайдя в нужный подъезд, мы сели в лифт и приехали на 15-ый этаж.

Люди искусства часто живут на последних этажах. У Жарковского была лысина и брюхо, словно у библейского пророка. После приветствия и чая я включил диктофон. Санчук постоянно всех перебивал. Но в случае с Жарковским это было полезно, поскольку тот был неудержимым пиздюком. Узоры, которые он плел своим языком, были похожи на орнаменты его ковриков. Он понукал Еленой, будто собственной служанкой.

На нее западал Санчук, но она осталась к нему равнодушной, не смотря на то, что тот был стройным густоволосым интеллектуалом. Жарковский же производил впечатление истинного мещанина. В его квартире было чисто, имелась в наличии вся необходимая мебель и даже коврики. Его стихи были переведены и опубликованы в ГДР, и он был раздут от чувства собственной важности. У Санчука была более тяжелая жизнь с огромным количеством материальных проблем.

Мы вышли, чтобы докупить бухла. Елена осталась в квартире. Было похоже, что она нацелилась на Жарковского. Но нам с Санчуком это было по барабану, мы уже были слишком бухими. В таких состояниях меня перестают интересовать бабы, потому, что по пьяни у меня не стоит.

Хуй с ней! Виктор хотел говорить со мной без свидетелей. Он сунул мне вырезку из старой ГДР-овской газеты со своим текстом. И еще какой-то потертый русский журнал, где он был сфотографирован, гордо утверждая, что он последняя надежда русской литературы.