Читаем Укрощение королевы полностью

– Король позволил Стефану Гардинеру арестовать Томаса Кранмера, но сам еще несколько месяцев назад предупредил последнего о том, что его противники собрали против него свидетельства для обвинения в ереси. Он назвал его величайшим еретиком Кента – и смеялся, говоря это. Когда Тайный совет послал за Кранмером, они думали, что тот будет дрожать от страха, и собирались предъявить ему обвинения и бросить в Тауэр. Они даже вызвали охрану и приготовили баркас. Стефан Гардинер и Томас Говард, герцог Норфолк, уже праздновали победу. Они считали, что заставят архиепископа замолчать навеки и положат конец реформам.

– Гардинер даже не сразу пригласил его в кабинет. Он заставил его ждать в коридоре, и весьма долго, – вставляет свое слово Екатерина.

– Да, он наслаждался моментом, – соглашается Анна. – Но как раз в тот момент, когда они собирались схватить его и растерзать, Томас Кранмер достал и показал им перстень – королевский перстень, означающий, что этот человек пользуется доверием и дружбой короля, – и заявил, что теперь начнется новое расследование о ереси, и это он будет расследовать их действия, и за обвинениями дело не станет.

– Он снова одержал победу? – Я ошеломлена. – И все изменилось в одно мгновение?

– За один удар сердца, и это было страшно, – говорит Нэн. – Именно таким образом король год за годом удерживает свою власть.

– А что будет теперь? – спрашиваю я.

– Стефану Гардинеру и Томасу Говарду придется смирить свою гордыню и молить архиепископа и короля о прощении. Они лишились королевской милости.

Я лишь удивленно качаю головой. Эта история напоминает мне волшебную сказку, с интригами, неожиданными поворотами и торжеством победы.

– А Томас Кранмер будет расследовать деятельность всех тех людей, которые собирались арестовывать и казнить его, и если найдутся письма, свидетельствующие о ереси и заговорах, то они окажутся в Тауэре, и их самих теперь будет ждать эшафот.

– Теперь у нас свободны руки, – воркует Нэн. – И реформы будут продолжаться. Мы вернем Библии в церкви, получим разрешение читать духовные книги. Мы вернем Слово Божье людям, а вся эта свора из Рима может отправляться в ад!

Король планирует большой рождественский пир.

– На него придут все! – восторженно говорит он.

Нога беспокоит его уже меньше, рана по-прежнему сочится, но не так сильно. Мне даже кажется, что и запах от нее исходит не такой сильный. Я научилась маскировать его с помощью мешочков с благовониями, спрятанных во всех закоулках в моих комнатах, даже в кровати. Аромат розовых лепестков перекрывает удушающий смрад разложения и смерти. Лето, проведенное в поездках и путешествиях, дало королю отдых: он охотился днями напролет, и ужины у нас были не такими обильными, как в основном дворце, где их составляют из двадцати или тридцати различных блюд, и даже вина пил значительно меньше.

– Все, – говорит он, – все послы из стран христианского мира пожалуют в Хэмптон-корт. Они все хотят увидеть мою красавицу жену.

– Мне будет очень неловко, – я улыбаюсь и качаю головой. – Я всегда смущаюсь, когда на меня смотрят.

– Тебе придется это пережить. Мало того, научиться получать от этого удовольствие. Ты – величайшая женщина королевства, так насладись этим. В мире полно людей, которые с радостью поменялись бы с тобою местами.

– О, я не настолько стеснительна, чтобы уступить свое место, – заверяю его я.

– Вот и хорошо, – он ловит мою руку и целует ее. – Потому что я не расположен тебя отпускать. Никакая молоденькая красавица не сможет занять твое место, – он смеется. – Кстати, ты знала о том, что меня соблазняют папскими марионетками? Все это лето мне представляли хорошеньких дочерей с распятием на шеях, четками в руках и латинскими молитвенниками в карманах. Ты разве не заметила?

Я стараюсь вспомнить. Теперь, когда он об этом упомянул, я припоминаю, что во время наших переездов нам встречалось действительно много откровенно набожных молодых женщин. Я тихонько посмеиваюсь.

– Милорд муж мой, это…

– Смешно, – заканчивает он мою мысль. – Но они-то считают, что я стар и неспокоен. Они считают, что я настолько капризен, что готов менять жен и порядки в Церкви каждый день, если не чаще. Но ты-то знаешь, – говорит король и снова целует мою руку. – Ты лучше всех знаешь, что я верен тебе и Церкви, которую я строю.

– Вы не отступите от своих реформ, – подтверждаю я.

– Я сделаю то, что считаю правильным, – утверждает он. – Мы пригласим на Рождество твою семью. Ты же рада, что я хочу выказать им свое расположение? Я собираюсь дать твоему дядюшке титул, он станет лордом Парр, а твой брат – эрлом[7].

– Я вам так благодарна, милорд! Будьте уверены, они станут служить вам на новых местах со всем рвением и преданностью. А мне будет очень приятно видеть их при дворе. Да, дорогой муж, дозволено ли будет детям тоже приехать на рождественские праздники?

– Моим детям? – Он явно удивлен этим предложением.

– Да, милорд.

– Они обычно празднуют в своих домах, – неуверенно говорит Генрих. – Со своими близкими.