Читаем Укрощение королевы полностью

Однако самым худшим в этом деле, куда более страшным, становится признание его отца. В отчаянной попытке спасти свою траченную временем шкуру, старый герцог пишет в Тайный совет письмо, в котором признает свою вину во всем, в чем его обвиняли. Он признается в использовании герба, который принадлежал ему по праву рождения и использовался домом Говардов уже несколько поколений. Смешно, но он даже признается в том, что в тайне ото всех обменивался письмами с папой римским и выполнял все, что там было сказано. Он готов согласиться со всем, лишь бы его пощадили. Он признает свою вину так, как до него не признавал никто другой, и предлагает свое состояние и все свои земли на откуп, только чтобы ему сохранили жизнь.

Он включает в свою сделку о выкупе и собственного сына, наряду с честью, имением и состоянием, словно его наследник – всего лишь разменная монета в большой игре. Старый герцог отправляет собственного сына на смерть, охотно расплачиваясь его жизнью, чтобы сохранить свою.

Его слова подписывают молодому Говарду смертный приговор, и в тот же вечер король подписывает постановление о начале судебного процесса над юношей. Король заявляет, что во всем этом виноват старый Томас Говард и чтобы никто не смел пытаться его разжалобить.

* * *

Мы все знаем заранее, каким будет приговор суда. Отец давал против собственного сына показания и называл его виновным; что может сказать против этого юный Генри Говард?

Однако у него находится что сказать. Он встает на суде и начинает защищать себя. Он спорит с присяжными весь день, и вечером они посылают за свечами, в золотистом свете которых юный дворянин почти светится перед судьями, друзьями и теми, кто пришел посмотреть на суд. Возможно, тогда они могли отклонить обвинительное заключение, потому что Генрих был красив, весел и настойчив, однако в суде появился Уильям Пэджет с тайным сообщением от короля и доставил его присяжным как раз в тот момент, когда те советовались о приговоре. Когда же те вышли для объявления своего решения, оказалось, что все они нашли его виновным, в редкостном единстве голосов. Ибо кто из них решился бы оспорить мнение короля? Все, как один, признали Говарда виновным.

* * *

В середине ясного холодного января от Тайного совета прибыл гонец с известием о том, что Генри Говард обезглавлен на холме возле Тауэра. Его отец все еще находится в тюрьме, ожидая вынесения своего приговора. Мы выслушиваем известия в полном молчании. Решимость короля положить конец сжиганию на кострах за ересь и стремление к реформации Церкви не означает, что он стал милостивее в других аспектах. Никто не воспринимал Генри Говарда всерьез, считая его всего лишь глупым мальчишкой, поэтом, который был излишне волен со своими словами, за что и поплатился головой.

Принцесса Елизавета берет мою руку холодными пальцами.

– Я слышала страшные известия о кузене Говарде, – говорит она, вопросительно глядя на меня карими глазами. – Говорят, он собирался свергнуть вас и заменить вас другой женщиной. Я слышала, что он хотел возвести на трон свою сестру.

– Не надо было ему замышлять этого, – отвечаю я. – Мы с твоим отцом венчаны пред лицом Господа. И никто не должен пытаться разлучить нас.

Принцесса задумывается. Ей довелось достаточно услышать о собственной матери, чтобы понимать, что Анна Болейн именно так и поступила по отношению к первой королеве Генриха, а ее родственники планировали повторить то же самое по отношению к шестой.

– Вы считаете правильным, что он заплатил за это жизнью? – спрашивает она.

Даже перед Елизаветой и молча стоящей возле нее малышкой Джейн Грей я не рискую произнести что-либо, отличающееся от мнения короля. Я целовала свой кнут. Я потеряла собственный голос. Теперь я послушная жена.

– Что решит ваш отец, король, то и будет правильно, – говорю я.

– Если вы стали женой, значит ли это, что вы утратили способность мыслить самостоятельно? – спрашивает эта вдумчивая девочка.

– Не утратила, – осторожно отвечаю я. – Только говорить стоит не обо всем. Если женщина мудра, она будет соглашаться с мужем, потому что муж имеет над тобою власть. Придется найти способ мыслить самостоятельно и жить так, как считаешь правильным, но не всегда об этом рассказывать.

– Тогда мне просто не стоит выходить замуж, – говорит Елизавета без тени улыбки. – Если быть женой означает отказаться от своего мнения, мне лучше не выходить замуж.

Я касаюсь ее щеки и пытаюсь пошутить над тем, как тринадцатилетняя девочка отрекается от замужества.

– Возможно, в чем-то ты и права. Но мир меняется. Кто знает, может, к тому времени, как ты достигнешь возраста замужества, он будет готов прислушиваться к мнению женщины, и ей не придется строго жить по правилам, которые диктуют свадебные клятвы. Возможно, настанет время, когда женщине будет позволено любить и думать.

Дворец Хэмптон-корт

Зима 1547 года