Читаем Укрощение королевы полностью

– А теперь мне никто не нужен, – холодно говорит король. – Потому что люди уже не умеют самоотверженно служить, не умеют любить. Мир полон людей, стремящихся только к удовлетворению своих амбиций и поиску собственной выгоды. Даже Томас Мор, – тут он даже всхлипывает от жалости к себе. – Между мною и Церковью он выбрал Церковь. Он поставил веру выше самой жизни. Понимаешь? Никому не удается сохранить верность до самой смерти. И, если тебя будут убеждать в обратном, знай, что тебя пытаются обмануть. Я больше никому не позволю себя обманывать. Я знаю, что все, кто улыбаются и называют себя моими друзьями, на самом деле враги, а каждый советник преследует свои интересы. Все хотят занять мое место, все тянут руки к моим богатствам, все хотят прибрать себе мое наследие.

Я не могу спорить с этой горечью и обидой.

– Но вы любите своих детей, – тихо говорю я.

Король смотрит в сторону принцессы Марии, тихо беседующей с Энтони Денни, затем на принцессу Елизавету, не сводящую глаз с улыбающегося лица Томаса Сеймура.

– Не очень, – холодно бросает он. – Кто любил меня, когда я был ребенком? Никто.

Молодой Генри Говард, друг драгоценного покойного бастарда, шлет королю письмо, умоляя его о милости и напоминая о том, что они с Генрихом Фицроем были как братья и проводили каждый день неразлучно, катаясь верхом, плавая и играя вместе, сочиняя стихи, и не представляли себе жизни друг без друга. Он пишет, что они принесли друг другу клятву верности и что он никогда даже не помыслил бы задумать недоброе против отца своего доброго друга, который и для него самого был как отец.

Генрих в ярости швыряет мне это письмо.

– Только я читал собранные против него свидетельства, – говорит он. – Я просмотрел их все, и на их герб я тоже посмотрел, и узнал, как еще он обо мне отзывался и что говорил.

Мне нельзя позволить ему перечислять проступки Говарда, иначе Генрих будет становиться все злее с каждой минутой. Он опять поднимет свой указательный палец и вперит его в меня, начав говорить со мною так, словно это против меня выдвигаются обвинения. Он получает какое-то необъяснимое удовольствие, позволяя своему гневу копиться и выплескиваться наружу. Король, словно актер, разогревает себя перед своим выходом на сцену. Ему нравится чувствовать, как колотится сердце в груди от накатывающих волн ярости; ему нравится битва, пусть даже его соперником в пустой комнате будет всего лишь перепуганная бледная женщина, пытающаяся его успокоить.

– Но вас же всем этим не обмануть, – я стараюсь воззвать к его разуму и логике, пока он не дал волю эмоциям. – Вы сами просматриваете свидетельства, изучаете их… Вы же не верите каждому слову, которое вам говорят?

– Это тебе должно быть страшно от того, что они мне говорят! – бросает Генрих в неожиданном раздражении. – Потому что если б этот пес, изменник, о котором ты так мило говоришь сейчас, смог провернуть задуманное, то в Тауэре была бы ты, а не он! А его сестра заняла бы твое место! Он твой враг гораздо больший, чем мой, Екатерина! Да, он хотел унаследовать мой трон, но тебя он хотел убить.

– Если он ваш враг, Ваше Величество, значит, он враг и мне, – шепчу я.

– Он собирался убить тебя по сфабрикованному обвинению в ереси и измене, – продолжает король, опуская тот факт, что он сам поставил бы свою подпись под ордером на арест и приказом на казнь. – И посадить свою сестру на твое место. Он хотел, чтобы королевой снова стала одна из Говардов. И мне в постель опять подсунули бы одну из этих шлюх! Что ты на это скажешь? Как ты вообще можешь допустить это хотя бы в мыслях?

Я качаю головой. Разумеется, мне нечего сказать на этот счет. Во всяком случае, я не смогу спросить, кто подписал бы ордер на мой арест, кто отдал бы приказ о моей казни, кто женился бы на дочери Говарда…

– Ты бы умерла, а потом, после моей смерти, Говарды собирались управлять моим сыном… – У него перехватывает дыхание. – Сыном моей Джейн, – теперь на глазах у него блестят слезы. – Он попал бы в лапы семейству Говардов.

– Но, милорд…

– Да, это было их главной целью, для всех них. Именно этого они все и хотят, что бы они там ни выдумывали. Они желают получить регентство после моей смерти, чтобы управлять молодым королем. Вот от чего я должен защитить Эдварда. Вот от чего ты должна будешь его защитить.

– Разумеется, милорд, вы же знаете…

– Бедный Генри Говард, – говорит Генрих. Теперь его голос дрожит и глаза увлажнены легкими слезами. – Ты же знаешь, что я любил этого парнишку, как родного? Я помню его таким красивым мальчиком, играющим с юным Фицроем… Они были как братья.

– Нельзя ли его помиловать? – тихо спрашиваю я. – Он пишет с такой болью… Не может быть, чтобы он не раскаялся.

Король кивает.

– Я подумаю об этом, – величественно соглашается он. – Если я смогу простить его, то я это сделаю. Я любил его, и мой мальчик, мой драгоценный Генрих Фицрой, тоже его любил. Если я смогу простить Говарда ради его давнего друга и партнера по играм, то я это сделаю.