Читаем Уфимские девчонки полностью

– Хорошо, – отвечаю я и кладу трубку.

И зачем я вообще путешествую, если чувствую себя чужой в другой стране?

Я познакомилась со Снежаной, когда она училась на последнем курсе института искусств. Мне было двадцать, ей – тридцать два. Никакой разницы в возрасте между нами не ощущалось. Мы часами болтали о музыке, книгах, фильмах… Баба-огонь, бомба замедленного действия. Рыжая, коренастая Снежана не оправдывала своего имени, шла по жизни смело, верила в то, что обязательно добьется поставленных целей.

Она была искусной модницей… Никогда не видела, чтобы человек мог так мастерски, со вкусом подбирать одежду. На ней прекрасно смотрелись туники, жилетки, косухи, гигантские, как у мухи Цокотухи, очки.

Она любила повторять:

– Подлецу все к лицу.

Снежанна мечтала уехать из города, в котором, как ей казалось, не осталось ни одного достойного мужчины. По крайней мере, она была в этом убеждена.

– А знаешь, какой композитор самый офигительный? – спрашивает она меня, когда мы прогуливаемся в осеннем парке. Слова «композитор» и «офигительный» как-то не особо выстраивались в логическую цепочку. Я с восторгом посмотрела на нее и спросила:

– Не знаю. Кто?

– Шостакович!

– Почему именно он?

– Знаешь, как он музыку писал? Без фортепиано, садился за стол и сразу ноты писал!

Я пожимаю плечами: «Ясно».

Парк неухоженный, с облупившейся краской на скамейках и ржавыми качелями. От него веет старостью, сыростью. Зачем мы пришли именно сюда? Наверное, Снежанке хотелось доказать мне, а главное – себе, что в Уфе плохо живется.

Думая о Шостаковиче, я вспоминаю свою учительницу по музыке – хитрую и противную. Каждое занятие у нас начиналось с расспросов: как мы живем, ссорятся ли папа с мамой, какая пенсия у бабушки. Минут пятнадцать оставалось на занятие, и я ничего не успевала запомнить. Родители ругали меня за то, что я не могу освоить программу.

Я морщусь – хорошо, что эта грымза осталась в прошлом.

– По-настоящему я любила только Славика, – говорит Снежана, когда я рассказываю ей очередную дурацкую историю о своей неудавшейся влюбленности.

Снежанин вишневый шарф развевается на ветру.

– Представь – парень, ему двадцать один, мне двадцать два. Божечки! Мы с ним так быстро подружились. Мы жили по соседству, познакомились на дне рождения моего одноклассника-рокера. Знаешь, никогда не верила, что мужик может быть таким умным. А какая у него мама – тетя Роза, – Снежана закрывает глаза, – Божечки! Мы везде вместе ходили – по магазинам, в кино, на дни рождения. Он мне помогал выбирать одежду, знал, где вкусно можно поесть. Моя мамка учила его готовить беляши… – Снежана захохотала.

– Моя мамка и этого интеллигента-мальчишку учила готовить беляши. Кладешь, говорит, фарш с луком в середину, на тесто, только клади побольше, если для себя готовишь, а если для продажи, то поменьше. Для продажи, нет, ты представляешь, ну умора. Не представляю, зачем ему знать, что если для продажи, то поменьше фарша… Он же торговать не пойдет. Я на мамку шикала, говорю: «Мама, что ты глупости городишь», а она: «А что?». Сама-то она долгое время шашлычную держала, там всяким практичным тонкостям и обучилась. Правда я ее стеснялась. При нем стеснялась. Я бы хотела, чтобы у меня была такая мама, как у него. – Снежана молчит.

– Тетя Роза… Они мне столько всего рассказывали про великих музыкантов, про писателей, про… Шостаковича. Книги мне давали, потом мы их обсуждали. Откуда они вообще взялись тут, в нашем городе, где молодежь только матом разговаривает?

– Ну уж, не все же…

– У нас в Затоне все, – отрезала Снежана. – У меня одноклассники знаешь какие отморозки?

Я пожала плечами:

–Ну я-то в гимназии училась, до десятого класса вообще не знала, что есть матерные слова.

Снежанка рассмеялась.

– Ну ты-то мою мамку знаешь – она только матом и разговаривает! А Славик и тетя Роза никогда! Я тете Розе свои стихи приносила, мы читали вслух, Славик, я, она, по очереди. Они говорили мне, что я талантливая…

В общем, я тогда подумала, что если он мне сейчас предложит замуж, я выйду. Это в двадцать-то два года. Он уже тогда в институте искусств учился.

– Ну и что дальше? Что случилось-то? Где он сейчас, вы вообще встречались? – спрашиваю я.

– Я сильно влюбилась… Божечки! И мне казалось, что он тоже. Хорошо было с ним. Спокойно. Мне ни с кем так не было хорошо… – с грустью произносит она и начинает петь: «Собираю марки от чужих конвертов, отпускаю мысли так легко по ветру…»

Она поет громко, но при этом смотрит вниз. Листья утрамбовываются под ее туфлями сорокового размера.

Прохожие оглядываются на нас, но Снежане все равно.