Читаем Учеръьёсы Сугона полностью

Вдобавок, Настенька обладала округлостями там, где женщине современной, идущей в ногу наравне с мужчиной в деле вхождения в 24 век, следовало обладать какими угодно геометрическими фигурами, кроме лишь окружностей и даже полуокружностей. Иными словами, из Насти не торчали кости. Для Трущобино это, кстати, выглядело довольно странно, но сама Настя объясняла это «дурной наследственностью» и «русской кровью». Сирота, дочь учительницы руssкого языка и библиотекаря, погибших в ходе Двадцать Девятой Бурято-Тувинской Войны — тувинцы и буряты воевали на гигантской шахматной доске, используя руssких в качестве фигур (батюшке, как она его смешно называла, Насти не посчастливилось сыграть роль «офицера») - Настя попала в Трущобино после нескольких лет странствий. Обмазавшись дегтем и напялив на себя все, что смогла найти на пепелище родного дома, девочка бродила по лесам и чащам Подмосковья, обутая лишь в лапти из синтепона, пока её не подобрал сердобольный Лорченкаев. Философ не стал использовать девушку по назначению (“и так уже из-за feresa третий срок тут у вас чалюсь”, непонятно объяснил он Сугоне причины своего бездействия), а поселил сироту в углу церкви, где оборудовал ей уголок. Там Настя, собиравшая в лесах грибы да ягоды, лечившая больных обитателей Трущобино отварами и добрым словом, росла и хорошела. И, не мог не признать Сугона, похорошела до того, что стала красивой молодой женщиной. Путь и нездоровою руssкой красотой, того самого гибельного типа, который, как водка или героин, полностью опьяняет и лишает какой бы-то ни было воли. Потому что если после шампанского еще можно как-то подрыгаться, объяснил ему свою позицию по-данному вопросу Лорченкаев, то после водки или хмурого — ложись, да помирай. Потому Лорченкаева в Трущобино никто не видел с водкой, хотя над лагерем время от времени пролетали бипланы с гуманитарной помощью из Москвы, разбрасывая пластиковые емкости с опьяняющей белой жидкостью. Она пользовалась в лагере неизменным успехом. Не пили лишь немногие: тот самый Лорченкаев, почему-то этого ужасно стеснявшийся и утверждавший, что ждет шампанского, дабы тряхнуть стариной и показать всем, как он кутил в молодости, Настенька, которая просто пила воду, как скот жует траву... Сугона - ему после перенесенных на войнах и в подполье травм от алкоголя становилось совсем худо... Еще какие-то больные, немногие дети...

Дети, кстати, любили Настю и она даже давала им уроки фехтования, выстрогав из березы шпаги и сабли.

Ладная, крепкая, Настя говорила, что этому искусству её учили в детстве, до набега, в «кружке фехтования», чем вызывала справедливые и язвительные насмешки ко-лагерников по Трущобино. Ведь оперирование любыми колющими и режущими предметами руssким приравнивалось к преступлению уже несколько как столетий, и, стало быть, Настя или врала о своем происхождении, что было маловероятно, с учетом ее типичной руssкой внешности, или никогда не фехтовала, а детям просто дурила голову...

Когда Сугона появился в лагере, Настя помогла Лорченкаеву оттащить раненого в лазарет — угол, отгороженный куском толстой ворсистой ткани. Лорченаев утверждал, что это часть театрального занавеса и что именно это имел в виду Борода в одном из рассказанных Сугоной снов, сказав что-то про театр-мир и населяющих его актеров. Там страдающего от жара Сугону отпаивали отварами из целебных грибов и давали по ложечке крысиного жира в день. Что и помогло спасти израненного кандапожца и поставить его на ноги. Сугона вспоминал, как в полузабытьи глядел на черное небо Подмосковья в прорехи крыши бывшей церкви и как, время от времени, звезды и небо заслоняло ему большое, словно полная в одном из самых больших полнолуний, лицо Насти. Тогда картинки налагались одна на другую и лицо становилось небом, а глаза - звездами, а волосы струились на лицо Ивана, словно лунный свет, по которому Сугона мог подняться, как по лунной дорожке, и пропадали тогда боль и страдания, и он шел по этой дорожке с Настей, взявшись за руку, а рядом брел неспешно Лорченкаев и о чем-то они говорили, и Сугона плакал и все спрашивал друга своего:

● Так этого не было, не было?..

● Конечно, не было, - успокаивал его Платон, пряча в австро-венгерских усах добрую улыбку.

… Выздоровев, Сугона понял, что серьезно влюбился в Настю. Девушка тоже полюбила его, о чем сказала Сугоне со всей прямотой.

● · Я люблю Вас... люблю за муки и за то, что Вы, кажется, великий поэт... - сказала она в своем стиле, вызывающем насмешки в Трущобино, и, повернувшись, ушла собирать грибы и хворост.