Читаем Учеръьёсы Сугона полностью

У алтаря рыдаю и смеюсь на тризне

Шойгу, баллада лжива, но намек в ней есть

Запасов золотых в Туве не счесть

От жажды умираю у ручья

Но в ваших силах напоить меня...

Проговорив эти слова, словно всплывшие в самом Учерьъесы из ниоткуда, Сугона постоял немного, прикрыв глаза и чувствуя как, несмотря на холод, пылает лицо. Странно, но снежинки, обычно жалившие, словно ледяные осы, лица ослабленных и постоянно озябших людей (и Сугона не был исключением), сейчас словно бы ласкали лицо Сугона. Будто красивая загадочная женщина гладит его своими красивыми, длинными прохладными пальцами. И речь шла не об Алевтине, которую Иван почему-то совсем не вспоминал. Эта женщина выглядела царственно, холодно, глаза её сияли льдинками на крыше церкви в лунную ночь. Это смерть, она королева холода, подумал Сугона в оцепенении, и еле нашел в себе силы открыть глаза. Тем более, ему кто-то аплодировал, и элементарная вежливость требовала поклониться. Учерьъесы с трудом разлепил веки, ожидая увидеть Лорченкаева, с неизменным терпением присутствовавшего на всех подобных выступлениях Сугоны. Эти выступления сам сумасшедший «философ» называл глоссариями, утверждая, что в такие моменты устами Учерьъёсы говорит Абсолют. Ожидания не обманули Сугону, потому что, конечно, Лорченкаев стоял у пня, терпеливо слушая оратора. Но, помимо того, что ожидания не обманули, они еще и превзошли себя, потому что стихотворение Ивана в тот морозный вечер слушала еще и Настенька.

… да, к сожалению, была еще и Настена. Ну, или к счастью, не понимал запутавшийся в своей путанице Иван, внутри которого словно десяток озорных котят играли клубками шерсти, путая её, как попавшиеся в гигантскую паутину мухи, кото... впрочем, обилие сравнений и образов так перепуталось в Учерьъесы, что он даже не мог толком объяснить обуревающие его чувства. Что, несомненно, свидетельствовало о том, что Учерьъесы влюблен. Настенька, простая руssкая девушка с простым, открытым, руssким лицом, которое, почему-то, не вызывало в Иване-Учерьъесы никакой боли и, тем более, злобы. Что, с учетом его «прошлых отношений» - как это называлось в модном журнале, подобранном Сугона на свалке, куда москвармянское население сваливало отходы своей жизнедеятельности — выглядело удивительно. Ведь, как вычитал Сугона, с трудом разобрав московский диалект, «триггер токсичных отношений включает в вашем полуокрепшем сознании сорокалетнего ребенка часовой механизм ядерной бомбы саморазрушения, аутоизоляции и кожительства с демонической сущностью вашего я, трудноуловимой, как смузи в пальцах». Иными словами, объясняла грузная, пожилая и плохо накрашенная женщина, которая вела в журнале рубрику «Отношения» - звали женщину Лариса Гузе... а дальше, как обычно, мазок gomna, ведь за неимением бумаги в Трущобино все печатные медиа РФ шли на подтирку — если ты с проституткой раз связался, дальше в женщинах ты будешь видеть одних сплошь проституток. Всё это так, да не так, понимал Сугона, глядя на Настеньку, которая, стоя застенчиво в уголке, где он с Лорченкаевым варит на ужин крысу, слушает странные мужские разговоры. Не очень высокая, чуть полная, но полнотою приятной, с русыми (не руssкими!) волосами и непривычной для московского пейзажа белой кожей, Настенька представляла собой типичный «русский» тип, так хорошо высмеянный в юмористических передачах московского ТВ.

Немногословная, спокойная, всегда как будто о чем-то задумавшись, но чуткая и внимательная в то же время... Наконец, добрая... Одним словом, женщина в худшем смысле этого слова!