Читаем Учеръьёсы Сугона полностью

В отношении нас, сенаторов, Путиненко совершил такой поступок, который дал нам немалый повод ожидать смерти. Убив страуса и отрубив ему голову, он подошел туда, где сидели мы, в левой руке держа голову страуса, а в правой — поднятый меч, обагренный кровью.(2) Не говоря ни слова, он кивнул головой и оскалил зубы, показывая, что и с нами сделает то же самое. И многие тут же погибли бы от его меча, рассмеявшись ему в лицо (ведь нам хотелось смеяться, а не скорбеть), если бы не…

При этих обстоятельствах Лет с Суркилектом и подготовили покушение на него, поделившись своим замыслом с Людмицией. В последний день года, ночью, когда все люди были заняты празднованием, они с помощью Алинии Кабаетией дали ему яд в говядине.(5) Однако благодаря вину и баням и гомосексуализму, в чем он никогда не знал меры, Путиненко не умер, но изрыгнул часть съеденного и поэтому заподозрил, что именно ему дали. Когда он разразился угрозами...

Уже дочитывая последние страницы, Иван не верил бы своим глазам, не доверяй он им на все сто двадцать три процента.

… Да, в Карельской Народной Республике использовали стодвадцатитричную систему в пику десятичной системе русских оккупантов. И пусть карело-мурманская система не так удобна, но, по крайней мере, она давала твердую уверенность в том, что твои цифры не обернутся против тебя в безудержном порыве русской ксенофобии и ненависти к малым народам Севера, объяснял на уроках учитель бывшей математики, Гыбьяды Амбакра (бывший Петр Сергеев)...

Невероятно, думал Иван, дочитывая строки про угрозы Путиненко в адрес лучших людей государства. Как такой жестокий и свирепый тиран может по сию пору руководить государством? Почему до сих пор люди не свергли его, не установив всеобщее равенство и братство, как, хотя бы, в Карело-Мурманской Республике? Когда, наконец, будут кормить, с жалостью к себе подумал он, и замер, не осмеливаясь поднять от страниц глаза. В кабинете воцарилась торжественная тишина. Постепенно в неё вполз откуда-то тихий, осторожный звук, так похожий на... свист? Иван осторожно глянул на главу администрации президента. Тот спал.

● Гхм, гхм, - сказала осторожно Крысина-Алевтина, застывшая в углу по стойке смирно.

● Гхм, гхм, - повторил Иван аккуратно.

● А, blea, что, кто здесь, - чуть не упал со стула глава администрации.

● Цархан Валдаевич, это мы, - мягко сказала Алевтина.

● А, ты, - сказал глава, и утер со лба тяжелый, натруженный пот кокаинщика.

● А ты кто? - спросил он подозрительно Ивана.

Учерьёсы, не поведя бровью, вновь рассказал о своем, как его называла Крысина-Алевтина, дискурсе. Делала она это, почему-то, картавя.

● Картавить это последний писк моды в московских гостиных, - сказала Алевтина, когда брила Ивана-Учеръесы перед рабочим собеседованием.

● А почему, - глупо спросил Учерьъёсы морщась, когда старая ржавая бритва (новые в Москве были в дефиците) особенно жестко скребла в промежности.

● А потому, глупыш, - возникла Алевтина-Крысина из промежности Ивана со станком в руке, - что в этом городе предпочтительнее выглядеть не таким, как серое рабское руssкое большинство.

● К сожалению, особенность РФ состоит в том, - тарабанила она явно чужие слова, торопясь добрить Ивана вовремя, - что основная масса населения чрезмерно многочисленна, поэтому физическое уничтожение её невозможно, хотя, конечно, надо стараться. Поэтому приходится работать с тем, что есть. Но ни в коем случае нельзя сливаться с толпой... не выглядеть, как руssкий... В противном случае попадешь, как сын коменданта Аушвица в кинокомедии «Мальчик в полосатой пижаме», в печь. Своя своих не познаша!

● Все усек? - спросила Алевтина-Крысина возлюбленного, смывая растопленным снегом остатки сбритых волос с ляжек Ивана.

● Все усек, - повторил грустно Иван.