Читаем Ученик философа полностью

Сегодня ночью Джону Роберту приснилось, что его преследует стая визжащих поросят, при ближайшем рассмотрении оказавшихся человеческими младенцами, очень быстро бегущими на четвереньках. Потом он опять их увидел — они лежали на земле, будто спали, но теперь они были куклами, и он подумал: «Все-таки это были куклы». Иные лежали неподвижно, и он счел их мертвыми; другие двигались, чуть подергивались, и он решил, что они умирают. Но ведь куклы и так неживые, подумал он. Он подобрал одну из них, мертвую, и сунул в карман. Пришла его мать и захотела посмотреть на куклу. Он достал ее из кармана и с ужасом увидел, что она живая и мучается. Утром он проснулся рано и пошел погулять. Он заглянул в большую светлую чистую методистскую церковь, куда его водили ребенком. Он давно тут не был и страшно поразился, когда оказалось, что он до сих пор узнает гимны по номерам. Затем он зашел в маленькую, крытую гофрированным железом католическую часовню, о которой мать когда-то говорила, что там поклоняются богине. Зачем она его так напугала? Может быть, хотела пошутить? Он заглянул в темноту, полную изображений. Явился престарелый патер, заявивший, что помнит его деда. Все жители Бэркстауна знали Джона Роберта, улыбались ему и говорили: «Доброе утро, профессор».

Джон Роберт подгреб к одному концу ванны и сел, высунув из воды голову и плечи. Он протер красное, разбухшее от воды, распаренное лицо близлежащим полотенцем и стал делать упражнения против артрита, рекомендованные ему врачом-японцем в Калифорнии. Когда Джон Роберт ездил в Техас и Аризону, симптомы артрита пропадали. Со времени возвращения в английскую весну он стал ощущать не только прежние боли, но и новые, незнакомые. Вращая головой, дергая плечами и изгибая Руки, словно это были две змеи, он вздыхал, потом застонал в бурлении ревущей воды. Тепло было ласково к его громоздкому, обремененному болью телу. Осторожно покачиваясь в водах, он не мог не верить в их целебные силы. Но редеющим рядам усталых мозговых клеток нет спасения. Разве что встряхнуть их электрическим ударом, опять поставить в боевую готовность, как шашки в игре. Он был так стар, так устал, ему столько всего надо было решить, такие ужасные вещи проделать.

А пока что, в этот самый момент, солнце светило на улице, над открытым бассейном, который сегодня не так парил, потому что было теплее. Небо синело, одежда и тела выглядели ярче, четче, яснее, и крики, что всегда издают купальщики в бассейнах, отдавались эхом в солнечном северном свете. В саду Дианы стояли вместе Руби, Диана и Перл — сочетание редкое, но никем не отмеченное, поскольку мало кто из эннистонцев знал Перл в лицо. Та ездила навестить свою приемную мать, которая жила в Килберне и прислала письмо с просьбой о деньгах. Перл могла бы послать деньги почтой, но решила навестить старуху, не в последнюю очередь для того, чтобы похвалиться собственным процветанием и утонченностью. Когда она явилась к приемной матери, та первым делом дала понять, что жизнь Перл ей неинтересна. Затем разрыдалась от жалости к себе. Перл ушла расстроенная и сердитая. В ней проснулись несчастливые воспоминания, и ей вдруг захотелось в Эннистон, где ей было совершенно нечего делать и куда она редко ездила, поскольку это нарушало правила, установленные Джоном Робертом. В Купальни она явилась в поисках Руби.

Диана была в темно-синем твидовом пальто, купленном в магазине подержанных вещей. Зря она его купила. У нее были сбережения, но Джордж не появлялся, и ее расходные средства таяли. Так долго продолжаться не может, сказала она себе. Она сама точно не знала, что это означает, но, по крайней мере, становилось ясно, что ее злоключения каким-то образом кончатся. Вокруг царили хаос и угроза. В тот день, когда в Боукоке вдруг погас свет, оттуда украли кучу вещей. Вдруг ее кто-нибудь обвинит в воровстве? Все будут просто счастливы об этом услышать — она уязвима для любого поклепа. А если у нее кончатся деньги, сможет ли она попросить взаймы у Перл или Руби? Это невозможно. Руби считала Диану падшей женщиной, погубившей себя, конченой. Диана не могла ей этого простить. И Перл она не могла простить, что та выглядит такой невероятно здоровой и независимой в вельветовой куртке и брюках. Диане захотелось плакать. Все будут счастливы увидеть, как она плачет на людях. То есть все, кроме Джорджа — тот будет в дикой ярости. К счастью, Джорджа не было рядом. Лучше уйти, подумала Диана, меня давно не было дома, вдруг он придет… О, если б только я могла пойти в кино, как обычные люди. Где я буду через год? Где-нибудь в другом месте? Да возможно ли это? Может, меня уже не станет? Может, его не станет? У нее в мозгу укоренилась идея, что Джордж собирается покончить с собой. Ее это не пугало, а приносило облегчение, не потому, что она должна была пережить Джорджа, а потому, что его смерть для нее была все равно что своя собственная.