Читаем Ученик философа полностью

Хэтти Мейнелл сидела на кровати в дортуаре. Девочкам не разрешали днем находиться в дортуарах — только зайти переодеться до и после урока физкультуры. Физкультура уже кончилась, Хэтти переоделась, выпила чаю и должна была идти готовить уроки. Она уже старшеклассница, это ее последний семестр; поэтому она, хоть и очень уважала всегда разумные школьные правила, чувствовала, что сейчас может дать себе небольшую поблажку. В ранние школьные годы, когда забвение было еще желанней, чем сейчас, она считала кровать своим домом, и от этого ощущения убежища до сих пор что-то оставалось. В комнате были еще две кровати под белыми покрывалами (такими же, какое сейчас мяла Хэтти, сидя на нем, хотя это запрещалось). За большими викторианскими окнами виднелся в ясном мягком вечернем свете газон с хвойными деревьями, переливчато серебрились проволочные сетчатые ограды теннисных кортов, а за ними — пологие зеленые холмы сельской Англии. Две девочки играли в теннис, но неофициально, поскольку этот семестр был не теннисный (играть, конечно, разрешалось, но тренера не было). Хэтти была в форме, в которую переоделась к ужину, — в шелковистой светло-коричневой блузке с вышитым воротничком и сарафане с круглым вырезом, из вельвета в очень тонкий рубчик. Хэтти сбросила туфли и закинула ногу в коричневом чулке на колено другой ноги. Колготки девочкам носить не разрешали, это считалось вредным для здоровья. Хэтти была та самая малютка, о которой шла речь раньше, — внучка Джона Роберта Розанова. Ей было семнадцать лет.

Школа была пансионом — очень дорогая, довольно прогрессивная и довольно консервативная. Прогрессивная в социально-политических взглядах, консервативная в смысле дисциплины и академических требований. Хэтти училась тут уже пять лет, и за это время ее американский выговор сменился совершенно иным, британским. Она пересекла Атлантику уже столько раз, что сбилась со счета. Она хотела пони, потом перестала хотеть. Она носила золотую ортодонтическую пластину на зубах, потом перестала носить. Она заплетала волосы в косички, потом стала закалывать их в узел. Она сдала сколько-то экзаменов. Ночью она спала, свернувшись в клубочек и обхватив себя руками. Она была очень несчастна, но не осознавала причин своего несчастья.

Завтра ей будет мыть голову мисс Эдкин, которая по субботам приходит мыть девочкам головы. Мытье головы было странной затеей, и Хэтти никак не могла понять, что она о нем думает; в школьной жизни было много такого странного. Мисс Эдкин располагалась в одной из ванных комнат, и девочки в красивых халатах выстраивались в очередь; все смеялись, никто не знал почему, но в мытье головы было что-то смешное и что-то захватывающее. Мисс Эдкин вечно шутила, но при этом выглядела жрицей — словно в любой момент могла вынуть ножницы и вместо мытья отхватить все волосы. Клиентки по очереди садились, склонив голову над ванной, и мисс Эдкин поливала горячей водой, намыливала, поливала, намыливала, снова поливала и снова намыливала, а клиентки едва слышно жаловались, что вода горячая и мыло щиплет глаза. Большинство девочек носили длинные волосы, и было что-то очень странное и шокирующее в превращении сухих пушистых прядей в мокрые темные змеи, струящиеся в воде, которая все поднималась в ванне, пока сильные пальцы мисс Эдкин, словно когти, обшаривали очередную склоненную в мольбе голову. Затем голову оборачивали белым пушистым махровым полотенцем, и раскрасневшаяся жертва в тюрбане бежала, хихикая, прочь. Хэтти не любила, когда ей мыли голову, но эта процедура ее волновала.

У кроватей стояли тумбочки, на которые младшим девочкам разрешали ставить только три личных предмета. Старшие могли держать на тумбочках сколько угодно вещей, но в пределах правил. Косметика была, разумеется, запрещена, равно как и украшения и все, что наводило на мысль о хвастовстве. У Хэтти было мало вещей. У нее на тумбочке стоял бурый фарфоровый кролик, чешущий ухо; другие девочки смеялись над ним, но Хэтти была не в силах с ним расстаться, потому что он был с ней на протяжении всех школьных лет; еще у нее были длинный гладкий эскимосский тюлень из черного сланца и бело-розовая японская вазочка (Хэтти никогда не ставила в нее цветов, поскольку это не разрешалось). Дортуар был странным местом, хотя и не таким ужасным, как большие дортуары, где Хэтти-младшеклассница каждую ночь плакала, пока не забывалась сном. Тогда она видела все вокруг — лестничные пролеты и площадки — нечетко, сквозь пелену слез. Все вокруг было полито ее слезами; здесь жили духи прошлого, скрытые от глаз призрачной завесой.

Или это от ее будущей печали школа так потускнела и затуманилась? Хэтти не верилось, что скоро она уедет отсюда навсегда.