— Я бы хотел сказать «С возвращением», но вряд ли можно сказать, что вы отсутствовали. Мне ли говорить вам «С возвращением»? Как бы то ни было, добро пожаловать в мой храм.

Несколько витиеватая речь, кажется, заинтересовала Розанова. Он с минуту обдумывал ее и, по-видимому, остался доволен.

— Спасибо.

— Вы, кажется, никогда не были тут прихожанином?

— Нет, меня воспитывали методистом.

— Вы по-прежнему веруете?

— Нет.

Воцарилось минутное молчание. Отца Бернарда начало снедать жгучее беспокойство. Что нужно этому странному типу и как бы его удержать? Это была несуразная мысль. Еще несуразней было следующее видение: Розанов, большой молчаливый пленник, сидит в клетке. Священник улыбнулся и сказал:

— Я готов быть вам полезен, чем смогу. Только скажите.

Отец Бернард обнаружил, что обращается к Розанову в таком ходульном стиле, словно говорит на иностранном языке.

Философ, кажется, не торопился последовать призыву. Он с любопытством оглядел храм, жуя большую нижнюю губу.

— Не желаете ли, я проведу вас по храму? Хотите? Здесь есть небезынтересные вещи.

— Нет, спасибо. В другой раз.

После очередной паузы Розанов, все еще озиравшийся кругом, произнес:

— Я хочу с вами говорить.

— Конечно, о чем?

— Обо всем.

— Обо… всем?

— Да, — ответил Розанов. — Видите ли, я лишь недавно перестал преподавать, вернулся из Штатов, и впервые в жизни мне не с кем поговорить.

У отца Бернарда голова пошла кругом. Он сказал:

— Но ведь наверняка найдется множество людей…

— Нет.

— Вы имеете в виду… просто поговорить?

— Я должен объяснить. У меня всегда, на протяжении многих лет, были ученики и коллеги, с которыми я мог говорить о философии.

— Я не философ, — сказал отец Бернард.

— Да, и очень жаль, — ответил Розанов. Он вздохнул. — Вы, случайно, не знаете в Эннистоне каких-нибудь философов? Хотя, конечно, мне не всякий годится…

Отец Бернард заколебался.

— Ну, например, есть Джордж Маккефри. Но вы его знаете, конечно же.

— Не годится. Кто-нибудь еще?

— Боюсь, что нет.

— Тогда придется вам, — Слова прозвучали веско и окончательно.

— Я, конечно, буду очень стараться, — смиренно сказал отец Бернард, выбитый из колеи, — но я все-таки не очень понимаю, что именно вы хотите.

— Мне просто нужен собеседник. Кто-нибудь абсолютно серьезный. Я привык оттачивать свои мысли в ходе беседы.

— А если я не пойму? — спросил отец Бернард.

Джон Роберт вдруг улыбнулся и повернулся к священнику.

— О, это совершенно не важно. Главное, говорите, что думаете.

— Но я… — Отец Бернард понимал, что протестовать было бы некрасиво. Кроме того, он страшно боялся, что нелепый гость передумает, — Вы хотите, чтобы кто-нибудь, так сказать, отбивал мяч?

— Да. Это уподобление вполне… Да.

— Хотя я далеко не достойный вас противник, если уж пользоваться той же метафорой.

— Это не важно.

— Я постараюсь.

— Отлично! — сказал Джон Роберт. — Когда можно начать? Завтра?

— Завтра воскресенье, — слабо ответил отец Бернард.

— Ну хорошо — понедельник, вторник?

— Вторник… но послушайте, какого рода… как часто…

— Вы сможете уделять мне время раз в два или три дня? Конечно, по мере возможности — я совершенно не хочу мешать вашим приходским трудам.

— Нет, это нормально… вы хотите приходить в дом клириков?

— Нет, я люблю разговаривать на ходу.

Отец Бернард терпеть не мог ходьбу, но сам был уже уловлен и посажен в клетку.

— Хорошо.

— Вы сможете зайти за мной домой? Знаете, где я живу, — Заячий переулок, дом шестнадцать. Часов в десять утра.

— Да-да.

— Благодарю вас, я очень признателен.

Розанов встал и прошествовал к выходу. Отец Бернард тоже встал. Дверь храма опять заскрежетала, заскрипела и с лязгом захлопнулась. Отец Бернард сел. Он был поражен, польщен, смятен, встревожен и тронут. Он сидел неподвижно, и его глаза блестели сильней, чем обычно. Потом он, совсем как Алекс, тихо, безудержно захохотал.