Читаем Убить Зверстра полностью

— Ага, только лучше бы их вовсе не было.

— Подожди, как же ты тогда не почувствовала приближение этого, последнего, что вновь привел тебя сюда?

— В том-то и дело, что почувствовала и даже очень старательно пыталась предупредить.

— Странно.

— Я тоже вначале думала, что меня беспокоит одиночество в доме или в толпе, духота, солнце. Но на этот раз я была не одна, не было жарко и душно, даже не было сильного стресса.

— Но что-то же было?

— Были неприятные впечатления. Ира, — обратилась она ко мне. — Расскажи, что случилось накануне, десятого числа.

Я постаралась вспомнить, рассказала события вечера, не позабыв о больной на улице, о «скорой помощи» и, выговорившись, замолчала.

— Это не все. Меня не оставляет ощущение, что это не все. Я тоже перебирала события в том же порядке, что и ты сейчас, но ощущение не уходит. Значит, было еще что-то, о чем мы забыли, не придаем ему значения.

— Ничего больше не было. День прошел, как всегда, ничем не отличался от других, — настаивала я на своем.

Ясенева молчала абсолютно беспомощно, но был в том молчании укор мне, упрямое несогласие с моей безаппеляционностью

— Может быть, необычные покупатели, проверяющие? — предположила Гоголева.

— Нет-нет… — Ясенева силилась за что-то зацепиться и чуть не плакала оттого, что не находила, за что.

— Мы, как всегда, читали газету, обсуждали новости, болтали, — снова вспоминала я, добавив теперь даже типичные, а не отличительные детали дня.

— Что было в газете? — с надеждой вскинулась Гоголева.

— Да что и всегда, чернуха разная. Я прочитала только криминальную хронику о маньяке и все.

— Это могло тебя задеть? — спросила Гоголева, обращаясь к Ясеневой.

— Могло, конечно. Разве такое пропустишь мимо души? Но это не первая публикация о маньяке и я к этой теме уже притерпелась, — Ясенева сморщила нос и отрицательно покачала пальчиком. — Нет, она меня не могла задеть больше, чем любая другая новость.

— Что же тогда?

— Понимаешь, — медленно начала говорить Дарья Петровна. — Создается впечатление, что у меня появился еще один орган чувств. Нет, — постаралась она опередить недоумение Елизаветы Климовны, — не в буквальном смысле, конечно. Но… только не смейся, отнесись к этому творчески, поищи…

— Да говори ты, не телись!

— Я предчувствую несчастья! — в тон ей громко и прямо отчеканила Ясенева. — И это предчувствие протекает во мне болезнью. Причем, чем больше размер несчастья, тем тяжелее протекает мой приступ.

— Сейчас столько беды в мире, что ты бы умерла, Дарья, — сочувственно покачала головой Гоголева. — Думаю, ты заблуждаешься.

— Я не утверждаю, что абсолютно все беды отражаются на мне. Тут надо понаблюдать, проанализировать, но для этого нужна статистика. А набирать ее за счет своего здоровья мне, естественно, не хочется. Как только я научусь разбираться, что мне дано предвидеть, какое касательство оно ко мне имеет и имеет ли — я преодолею болезненную реакцию на это. Я чувствую. Но то, что во мне развивается новая способность, я утверждаю категорично, и не смей мне не верить. Я — исследователь, человек науки и знаю, о чем говорю. Не хочешь помогать, не надо. Тогда вытягивай меня всякий раз и не брюзжи, терпи, пока я сама не справлюсь со своими процессами. Когда-то же они стабилизируются, и мне станет легче. Но не смей не верить.

— Я хочу тебе помочь. Но смогу ли при такой постановке вопроса?

— Правда? — оживилась Ясенева, пропустив мимо ушей вопрос сомнения.

— Правда, вот тебе моя рука, — Гоголева подала узкую костлявую руку с короткими ногтями без маникюра. Навстречу ей протянулась чуть более полная рука с пальцами средней длины — белая, холенная, со свежим неброским маникюром на отросших заоваленных ногтях. Обе руки сплелись в пожатии.

— Тогда слушай, — приготовилась к рассказу Ясенева. Гоголева включила диктофон и замерла, откинувшись в свое глубокое кресло.

Дарья Петровна подробно описывала свои недомогания, обязательно сопровождая каждый случай иллюстрациями окружающих событий. Из ее рассказа выходило, что приступы, изматывающие ее, по частям уносившие здоровье, были предвестниками несчастий, происходящих чуть позже с родными или близкими, с дорогими ей людьми или просто в ближайшем объеме пространства.

Коротко говоря, она чувствовала неладное, надвигающееся на тех, с кем ее связывали конкретные отношения или, если это были чужие люди, то тогда они находились где-то рядом с Ясеневой. Судьбу ли людей она предчувствовала или ощущала беду, витающую над этими судьбами? В этом она и хотела разобраться. Если бы ей это удалось, то время от первых предчувствий до горестного события было бы достаточным для того, чтобы его предотвратить.

Это можно было посчитать бредом, если бы количество случаев было чуть меньше, а утверждения о взаимосвязи самочувствия Дарьи Петровны с последующими драмами или даже трагедиями не так аргументированы.