Читаем Убить Зверстра полностью

Медсестра подхватилась с дивана, как будто и не было у нее усталости, как будто не разморило ее тепло одеял и не расслабила мышцы простительная в предутреннее затишье полудрема.

Но еще прежде чем она добежала до больной, Ясенева жестоко ударилась о пол, и этот удар потряс ее тело, все органы, нутро, как потрясает кору земли удар магмы, устремляющейся на свободу по жерлу вулкана. Этот удар вышиб из нее страх и панику, невидимых хищников, освободив из лап уже державшей ее смерти, остановив падение дальше вниз, в темное царство Аида. Он волнами прошелся по сведенным судорогой альвеолам, расцементировал затвердевшую ткань легких, отпустил оцепеневшие нервы, запустил круг кровообращения и оживил ощущения и мысли, остановившиеся было на отметке последнего констатирования, последнего мига, что оказался емче и значимее всей прожитой жизни. Выросший из ее медленных дней и ночей, оседлавший затем ее быстроногие годы, примчавшийся к последнему пределу на лихих ветрах усталости, разочарований и утрат, этот кратчайший из всех мигов истек, завершившись жизнью — роскошным подарком, преподнесенным ей еще раз благорасположенной судьбой. Не зафиксированный ни часами, ни людьми, не замеченный ни посторонними, ни теми, кому она вверила здесь свою жизнь, не отмеченный позже даже в ее личном архиве — истории болезни, незначителен для мира, пренебрежимо мал для любых расчетов, этот миг пропахал в Дарье Петровне след, сравнимый разве что со следом Тунгусского метеорита на лике Земли.

Обнаружив продолжение жизни, она вновь испугалась. Но теперь это был страх ментальный, не соматический, страх духа, а не тела. Она подумала, что явившиеся ей откровения и предвидения ушли вместе с тем мигом, который породил их. Это оказалось не так. Да, та черта, что разделила ее жизнь пополам, осталась, но она, оказавшись по новую сторону этой черты, не утратила способности смотреть на прошлое, по-прежнему видя его до мельчайших подробностей. Она не вернулась назад, а осталась тут, по новую сторону полосы, отделяющей ее от шумного братства живых землян, осталась отдельно от них, но — живая и наблюдающая текущий миг как бы с высоты и прозревающая будущее, словно со стороны. Оставаясь участником событий, она теперь была их бесстрастным исследователем и судьей, выставляющим приоритетные баллы.

Этот драгоценный дар существовал физически, она ощущала его в себе, словно в ней вырос еще один орган восприятия. Но это была ее тайна, потому что шестое чувство, свойство еще неназванного нового органа, сделало Ясеневу на одну жизнь старше своих современников. Она перенесла один удар пульса мудрости в виде всплеска внезапных итогов и осталась продолжаться. Ей позволено будет пережить еще один такой миг, ей запрограммировано, оказывается, в два раза больше того, что человеку дается лишь раз: оглянуться и увидеть весь свой путь от забытого начала до неизведанного конца, когда исчезает на земле даже память о тебе.

Отяжелевшая от приобретенных знаний, Ясенева так же легко избавилась от того, второго, страха, возникшего из приговоренности к жизни, как и приобрела его. Но страх первый, животный, убийственный, отраженный ударом падения, вдруг вновь напомнил о себе. Он оставался в сузившихся зрачках, в клинкоподобной остроте взгляда, в посиневших губах и внезапной отечности лица. Его отвратительная губительная сила наложила на Ясеневу свою печать, исказив до неузнаваемости, испоганив ее тонкие аристократичные черты, цвет кожи, выражение глаз.

— Холодно, — было первое, что она сказала подбежавшей медсестре.

Ясеневу начала бить дрожь, ее руки и ноги ритмично подпрыгивали, голова моталась из стороны в сторону, заметно дрожали щеки и вдруг обнаружившийся подбородок. Она зябко передергивала плечами, суетилась, стараясь запахнуть полы халата на обнаженной, исцарапанной груди.

— Холодно, — снова натужно выдавила она, цедя звуки сквозь клацающие зубы.

Надежда Борисовна сдернула одеяла, которыми только что укрывалась сама, схватила подушку и попыталась укрыть больную, устроив ее голову повыше туловища. Она поняла, что у той случился криз, и после резко подскочившего, а теперь также резко упавшего давления ее мучительно знобит.

— Потерпите, — приговаривала она. — Это продлится не дольше четверти часа. Сейчас мы организуем для вас грелочку к ногам.

Ясенева порывалась встать, но ей это не удавалось.

— Нет, нет! Полежите здесь, пока не нормализуется давление, — медсестра взяла руку больной, нащупала пульс, прислушалась, поглядывая на часы. — О, да у вас брадикардия. Ну, пошла, матушка, в разнос. Придется настоечкой женьшеня угощаться. А потом мы вам поставим системку, прокапаем сибазончик, глюкозу, — так, журча теплым приятным голосом, она измерила Ясеневой давление. — Уже все хорошо, — комментировала свои наблюдения.

Тем временем санитарка принесла две грелки и, обмотав их махровыми полотенцами, засунула под одеяла к ногам Ясеневой.