Читаем Убить Зверстра полностью

— Мы с вами уже набросали схему его дальнейших поступков. Но если милиция, как ты выразилась, не подсуетится, то он, натворив еще много беды, сам решит свою участь. Он, возможно, уже подумывает об этом, ибо фантазия его истощается, а вместе с нею улетучивается и смысл жизни. Эх, — с досадой заключила она, — мне бы оказаться в толпе при ужасной находке, я бы обязательно вычислила его. Он там бывает, в этом нет сомнения… А вообще, его надо слегка пугнуть и Зверстр сам добьет себя. Милиция, видно, занята своим «законным» криминалом, и им не до нас — не до спокойствия граждан, не до мира в стране. Что же нам остается делать? Конечно, обороняться.

От скромности наша Дарья Петровна не умрет, помню, подумала я тогда, имея в виду ее уверенность насчет заявленных «вычислений», окажись она там, где пускает слюни урод, видя растерянность и беспомощность толпы. И как всегда, мои мысли оказались не просто преждевременными, а, каюсь, глупыми. Ибо Дарья Петровна была талантливым математиком, а значит, логиком. В сочетании с хорошо развитым литературным воображением это свойство ее мозгов рождало могучий инструмент для борьбы со злом.

А что я? Я оправдываю себя молодостью и чрезмерными занятиями спортом. А чтобы быстрее созреть умом и духом, я взялась за эти записи (только не подумайте, что я на вас экспериментирую!). Раньше мне не приходилось одновременно быть молодой и умной, я была всего лишь непослушной девчонкой. И вот пустилась в путь за мудростью.

3

Вы не будете возражать, если я кое-что опущу из нашей повседневной жизни? Знаете, рутина... Она есть у каждого и в любом деле. А я слишком хорошо к вам отношусь (никакого парадокса — просто успела полюбить, как одушевленный предмет приложения своей души), чтобы грузить еще и всякой скучной суетой.

Итак, тот вечер оказался на редкость мерзким. Это потом февраль переменился, начал набирать дни, потеплел и, хотя стал до отвращения сухим и пыльным, но не таким унылым и беспросветно безнадежным. А в первых числах, как и в январе, еще держались морозы, как-то от солнца оставалось мало света, рано темнело после утра, не успевшего толком продрать глаза. Отсутствие снега еще больше сгущало раннюю черноту вечеров, а низкие тяжелые тучи, так ни разу за весь месяц не разродившиеся осадками, не пропускали в человеческую юдоль даже отраженного отблеска далеких миров.

Душе до собачьего воя было одиноко и бесприютно. Ко всем обидам, истинным и мнимым, добавлялся подлый порывистый ветер, подымавший с земли мусор и прошлогоднюю, не успевшую истлеть под непродолжительными снегами листву и засыпавший этим позднего путника. Казалось, он проставлял на его облике печать давней, застарелой бездомности. Мрачным и потерянным выглядело все, что было облачено в темные тона. Яркие же или светлые краски, пытающиеся выделиться на однообразном, припорошенном фоне представлялись нелепыми и вульгарными. Спасения ни в чем не виделось, непонятно было, чего ждать и к чему стремиться. Кого искать? Кого любить? Где найти пристанище и убежище?

Как всегда, мы вышли из магазина последними. Дарья Петровна держала наши сумки, а я закрывала двери. Справившись с замками, к металлическим частям которых прилипали обнаженные пальцы, я подняла капюшон куртки и развернулась спиной к подворотне, мимо которой нам предстояло пройти, потому что оттуда, как из аэродинамической трубы, тянул дополнительный поток воздуха, материализовавшегося вихрем песка и грязи. Песок, которым мы в снегопады и гололедицу посыпали крыльцо и прилегающие тротуары, ничем не связанный на вымерзшей голой земле, уже несколько дней пребывал во взвешенном состоянии, колыхаясь туда и сюда в сложных вихревых потоках. Смешиваясь с комьями грязи, попавшей на тротуар со двора длинного двенадцатиэтажного дома, на первом этаже которого располагался наш магазин, песок дробил их, измельчал, перетирал в пыль и на веки вечные засыпал этой смесью не только память о прошлой жизни, но и упования на жизнь будущую.