Он взял с подноса квадрат бумаги и выпрямился в кресле. Радиограмма сообщала, что слухи о том, будто восточногерманская разведка в свое время собирала компромат на советских боссов, имевших контакты с иностранными спецслужбами, полностью подтвердились. Только и всего. Ничего необычного не произошло на просторах земного шара, ни цунами, ни землетрясения, ни очередного Чернобыля. Но Инспектор обеспокоился. Компромат — это документы. Попади они в руки российских оппозиционеров, и с такой тщательностью готовившийся и вроде бы уже состоявшийся "апперкот левой" может встретить пустоту, а затем, того гляди, последует ответный — прямой в челюсть.

Слава богу, пока что этого можно не опасаться. Поскольку для секретных служб Запада в нынешней России нет секретов. Это раньше было не по себе от одного только упоминания КГБ. Теперь они запутались в спланированных не ими преобразованиях. И есть контроль, о котором они сами не знают. Если кто и опасен, так это отставники. У них — опыт, старые связи, и они бескомпромиссны. Что они там придумывают, когда собираются, как говорят русские, на рюмку чая?..

Не открывая глаз, Инспектор протянул руку, сказал тихо:

— Предыдущее радио.

Стюард выдернул из папки несколько листков бумаги, положил на стол. Но Инспектор все так же продолжал сидеть неподвижно с закрытыми глазами. Он помнил эту шифрограмму чуть ли не дословно. В ней сообщалось о событии, случившемся в маленьком немецком городке с забавным названием Квакенбрюк. Некто, по документам значившийся русским предпринимателем Семеном Корнеевым, выкрал у агента конверт с документами, а затем оставил их в купе. Что-то было не так в этом сообщении, что-то не вязалось.

— Может, просто воришка? Посчитал, что в конверте деньги? — задумчиво спросил Инспектор.

— Преуспевающий торговец. Из тех, кого называют "новыми русскими", сразу доложил секретарь, умеющий не только угадывать желания своего босса, но и обладающий уникальной способностью включаться в его мыслительный процесс.

— Так ловко вынуть конверт из кармана не каждый может.

— Имеется справка: в прошлом — ловкий карманник.

— Значит, содержание тех бумаг его не заинтересовало?

— Неизвестно. Он знал по-немецки и по-английски. Не слишком ли для мелкого воришки?

Инспектор промолчал.

— Вас что-то беспокоит? — спросил секретарь.

— Беспокоит то, что он молодой. Не умещается в ту нишу, которую мы не контролируем.

— Отставников?

Инспектор вновь ничего не сказал. Спустя минуту он продолжил тем же задумчивым тоном:

— А если это игра? Посмотрел бумаги, запомнил, а затем подбросил конверт. Чтобы мы не заподозрили их интерес к этим документам.

— Наши разберутся.

— Не сомневаюсь.

— В любом случае с ним, я полагаю, поступили правильно. Едва ли он что-то успел передать. А оставлять живым — рискованно.

Золоченым карандашиком Инспектор собрался написать на радиограмме несколько одобрительных слов, но, подумав, бросил карандаш. Это ведь только дуракам нужны указания в виде благодарностей или чего-то подобного. А в его службах — отнюдь не дураки, сами знают, что надо делать. С таким трудом сотворенные новые условия в России не должны быть изменены. Никаких реставраций, никаких непредсказуемых национальных элит, никакой правды о прошлом, о настоящем. Россию удалось уложить на операционный стол, и она должна оставаться на нем как можно дольше. Пусть без конца плачет о своей смертельной болезни, пусть вечно уповает на нож хирурга, не спрашивая, кто ее лечит…

3

Древние римляне любили обсуждать важные дела в бане. У русских важнейшие деловые дискуссии ведутся в застольях. В точности по поговорке: на работе о бабах, в гостях — о работе. Компания, собравшаяся теплым июньским вечером в одной из квартир первого этажа отдаленного района Москвы — Бибирево, не стала исключением. Маленький кухонный столик, уставленный немудреной закуской, описывать которую не имеет смысла, поскольку во всех мужских застольях она одинакова. Локти, уставленные на столе так твердо, будто их владельцы собрались сидеть до тех пор, пока не разрешат все мировые проблемы. Одним словом, все было как всегда на Руси. Но речь шла о делах слишком серьезных даже для философского русского застолья. Об этом свидетельствовал убедительный аргумент: бутылка водки, стоявшая посередине стола, не была даже ополовинена.

— Радио и телевидение упорно мусорят мозги населению, что, дескать, государство рухнуло в результате прошлых ошибок, — тяжело роняя слова, говорил широкоскулый, совершенно седой человек, и глаза его из серо-голубых становились гневно-черными. Присутствовавшие на этом застолье знали: столь необычным свойством — менять цвет глаз — в их ведомстве обладал только один человек — легендарный разведчик Ленард, чье подлинное имя до сей поры запрятано в самый дальний угол бронированных сейфов Лубянки.

Их было трое за столом — классическое число участников русских застолий.