Соратник Игроманг окинул стоявшего перед ним заключенного заинтересованным взглядом. Об этом странном чужеземце ему рассказал Гуг. И ему захотелось посмотреть, что же он собой представляет… А из него, похоже, получился бы неплохой стражник. Преданный лично ему. Конечно, у него есть Гуг. Но он невероятно глуп и ограничен. И потому способен только на роль мясника. Да и к тому же верных людей никогда много не бывает. А местные людишки — зашорены и трусоваты. Да еще и повязаны друг с другом всяческими родственными узами и давними отношениями. Так велишь кому вздернуть кого-нибудь, а тот его — давний друг или деверь. А здесь — иноземец. Ни друзей, ни знакомых. Чем не вариант?

— Хочешь выжить?

Всеслав пожал плечами.

— Если Господь еще не готов принять мою душу и собирается вновь подвергнуть ее испытанию…

— А вот этого не надо, — нахмурился глава Комитета, — ты подобные речи брось! Лучше… поступай ко мне на службу. Платить буду щедро — не обижу. И остальное… Я слышал, тебе та баба, что в твою камеру отправили, понравилась, — заберешь ее себе. И других можешь присмотреть… У нас с этим просто. Никакого венчания. Мы — свободные люди.

Всеслав молча смотрел на него. Пожалуй, он переоценил этого главу Комитета. Соратник Игроманг явно был хитер, коварен, но… непроходимо туп. Что, впрочем, было не редкостью среди тех, кто являлся рабом своих страстей. Они считали, что свобода — это избавление от каких-то правил и обременений. И отвергали те, что казались им ограничениями. Но истинная свобода — это не свобода от , а свобода для . Ибо для того, чтобы перестать болтаться в пространстве чужих воль , что на самом деле есть высшая степень не свободы, необходимо обрести свою. А обрести волю можно, лишь обретя цель, нечто, чему ты посвящаешь свое существование в этом тварном мире. Придавая ему смысл. Иначе при внешней видимости свободы ты скатываешься в гораздо большее рабство. Рабство своего брюха, своей похоти, своего сластолюбия и чревоугодия… рабство своего животного…

— Я — рыцарь, господин, — мягко произнес Всеслав. — И послан Им в этот мир, чтобы помогать и защищать. А не удовлетворять свои прихоти и похоти. И лишь Ему я готов служить…

Губы соратника Игроманга сложились в презрительную складку. Нет, ну какой дурак… впрочем, хорошо, что это выяснилось сразу. А то, если бы у этого идиота хватило бы ума держать язык за зубами, он, Игроманг, мог бы попытаться использовать его. И тот, из-за своего скудного умишки, зашоренного дурацкими этическими штампами, вбитыми в его головенку каким-нибудь дремучим приходским священником, не видевшим в своей жизни ничего, кроме задрипанного прихода в дальней деревне, где-нибудь его точно подвел бы… А жаль. Чужеземец мог бы стать очень перспективным вариантом…

Глава Комитета взял со столика колокольчик и позвонил. На звонок в кабинет просунулся стражник.

— Уведи этого… и позови Гуга.

Когда Гуг появился на пороге, Игроманг нахмурился.

— Хорошо же ты исполняешь мои поручения… Я искореняю крамолу в провинции, а она пышным цветом расцветает прямо в городе!

На откормленной роже подручного тут же нарисовался страх.

— Господин, я…

Но Игроманг прервал его небрежным движением руки.

— Готовь казнь, — сурово приказал он. — Пора напомнить этому городу, что власть вправе не только оделять, но и карать!

9

Их вывели на площадь, заполненную народом.

Прямо перед бывшим Домским собором, ныне ставшим главным Храмом науки и искусств, где юные граждане нового мира постигали механику и лепку, оптику и музыкальные лады, была устроена трибуна, на которой сидел Комитет общественного благоденствия в полном составе. В резных креслах. Наверное, когда-то стоявших в зале герцогского совета. Или городского магистрата. Одно кресло, выдвинутое слегка вперед, было несколько более вычурным. В нем сидел сам соратник Игроманг.

Перед трибуной возвышалась виселица, на помосте которой, именно по случаю присутствия среди приговоренных к назидательной казни Всеслава, назвавшегося рыцарем, возвышалась колода с воткнутым в нее топором палача. Эту привилегию для знати Комитет решил не отменять.

По периметру площадь была оцеплена арбалетчиками. За которыми волновалось людское море. Всеслав улыбнулся уголком рта. Да уж… похоже, слухи о его поступке разошлись далеко за пределы городских стен. И поглазеть на казнь столь наглого… или бесстрашного (уж как кому нравится) рыцаря-чужестранца собрались все, кто смог в этот день оставить дела и добраться до города.

— Подведите его ко мне, — послышался скрипучий голос Игроманга.

Всеслава грубо зацепили за кандалы и подволокли к подножию трибуны, где швырнули наземь рядом с креслом главы Комитета.

Гомон голосов слегка притух. Всеслав вскинул голову и посмотрел на Игроманга. Тот воздел вверх руку, призывая к тишине. А затем властно произнес:

— Ну что, чужеземец, можешь ли ты что-нибудь сказать в свое оправдание?

Вот так, без суда, даже без оглашения приговора. Все и так ясно и понятно…

— Да.