Читаем Убить Чужого полностью

В технологических мирах многие, кто считает себя историками , любят описывать, как пировала в своих замках знать — обжираясь жареной дичью, разрываемой сальными пальцами, и бросая под стол обглоданные кости. Забывая при этом, что именно знать и создала то, что впоследствии назвали хорошими манерами. Каковые лишь заметно позже переняли и все остальные… Как, впрочем, и то, что пиры знати были делом не слишком частым. Ибо в те времена считалось недопустимым кормить гостей дичью, не добытой лично. И царские, королевские, княжеские охоты были не только развлечением, но и заготовкой продуктов для пира. А также проверкой и тренировкой воинского мастерства и умения управляться с лошадью. Самыми главными занятиями той знати, чьим долгом, зафиксированным и в обете, даваемом как при посвящении в рыцари, так и при вступлении в права владетеля домена или престола, было защищать и оберегать. И она вполне справлялась с этим. Не требуя для сего миллионных армий…

Но здесь пока еще не забыли об этом. И потому уставились на Всеслава со смешанными чувствами. Кто с ужасом. Кто с интересом. А кто и со злорадством. Ибо в то, что среди обслуги и посетителей кабачка не найдется ни одного, кто не бросится к новым хозяевам с доносом, что в таком-то месте появился очередной благородный , который к тому же ведет себя крайне вызывающе, не верил никто.

Но до того момента, как в кабачке должна была появиться стража, все еще оставалось некоторое время. И Всеслав употребил его со всей возможной пользой. Во-первых, съел отличную отбивную, а во-вторых, из непринужденного разговора выяснил кое-что об устройстве нынешней власти…

После революции городом заправлял так называемый Комитет общественного благоденствия. Во главе с бывшим епископом. Что, впрочем, было вполне объяснимо. Никогда революции не совершаются там, где церковь и знать достойно исполняют свое предназначение. А вот там, где люди, властвующие по праву или по духу, мельчают и превращаются в обывателей , просто обладающих большими возможностями потакать своим страстям и мелким желаниям, там жди бури… Вот только ее плодами, как правило, пользуются самые хищные, злобные и беспринципные представители рода человеческого, как раз и выплывающие наверх вот в такие мутные времена.

И этот бывший епископ тоже оказался из таких — обывателей с возможностями. Немало сделавший для того, чтобы при виде клира люди с отвращением отворачивались и плевались втихомолку. Такие в достаточном количестве встречались и в мире Всеслава. Как, например, папа Климент VI, решивший поправить истощенную неуемным сласто- и властолюбием пап казну престола святого Петра торговлей индульгенциями. В прейскуранте, в соответствии с которым и началась торговля, были пункты, просто приведшие в ужас тех, кто верно и честно нес людям слово Божие.

Изнасилование священником девушки — 2 ливра 8 су. Прелюбодеяние священника с родственницами — 67 ливров 12 су.

Грех монахини с несколькими мужчинами — 131 ливр 15 су.

Разрешение священнику жить с родственницами — 76 ливров 1 су.

Грабеж, кража и поджог всем желающим — 131 ливр 7 су.

Простое убийство — 15 ливров 4 су (если в один день совершено несколько убийств, то оплата взимается лишь за одно)…

Епископ был уже заключен в церковную тюрьму и находился на грани отлучения, но тут удачно подвернулся государственный переворот… и пострадавший от прежнего режима злобных церковников и живодеров-аристократов вновь выплыл на поверхность, вернув себе власть и возможности… Но сейчас его не было в городе. Что вполне соответствовало планам Всеслава. Впрочем, если бы он и был, то Всеславу требовалось бы просто придумать другой план…

Так что он спокойно доел свою отбивную. И, спокойно подхватив обломок ножа, вышел на площадь с виселицей…

— Тебе, урод! Ты что это такое сделал?

— Я? — Всеслав соскользнул с виселичного столба, на который взобрался, чтобы добраться до веревки. — Я снял это тело, потому что собираюсь похоронить его по-божески, а не оставить гнить здесь, распространяя трупную вонь и служа пищей падальщикам.

— Ах ты, — заорал громила по имени Гуг-насильник (а может, это был Грам или Агорб), вскарабкиваясь на помост, — да кто ты такой, чтобы не повиноваться приказу Комитета общественного благоденствия?

— Я? — вновь переспросил Всеслав и бросил взгляд на толпу, уже собравшуюся на площади для того, чтобы поглазеть на явно намечавшуюся здесь развлекуху. И на стражу, уже нарисовавшуюся у входа в кабачок.