Катер медленно опускался в каких-нибудь десяти шагах от меня. Изо всех сил я изображал собой жалкое зрелище. Скотт откинул колпак кабины. Достал парализатор. Затем потянулся выключить защитный барьер и даже отвернулся от меня на мгновение. Разве мог быть опасен ему постыдно сдавшийся, несомненно, наделавший в штаны слизняк?

Как только он выключил барьер, я выстрелил ему в голову.

Навскидку. Почти не целясь. Но я, знаете ли, неплохой стрелок.

Боковым зрением он уловил мое движение и изменился в лице, поняв, что его провели, а спустя долю секунды изменяться стало нечему. Безголовое тело рухнуло на пол кабины.

9

Никто не винил меня, а я молчал и старался не встречаться ни с кем взглядом. Я знал их. Они знали меня. Они должны были понять, каково мне.

Бернар тоже помалкивал. Ведь это он выпустил Скотта из изолятора, а тот едва не убил всех нас. Остальные молчали из деликатности. Лишь Сильвия то взглядом, то жестом давала понять, что я в любой удобный момент могу найти утешение в ее объятиях. Я делал вид, что не замечаю ее призыва, не нуждаясь ни в любви, ни в благотворительности.

Мы потеряли обе шлюпки (вторую Скотт тоже вывел из строя) и лучшего из наших товарищей. Я прекрасно видел, что всех мучает вопрос: сохранится ли наш экипаж как единая команда после гибели Скотта? Нет, после убийства Скотта! Пусть вынужденного. Я знал, что мне придется уйти. Это не волновало меня, я ушел бы в любом случае, и мне было безразлично, кого назначат мне на замену.

Все лечились работой — старательно, но как-то механически.

В ближайшем к нам заброшенном городе Татьяна раскопала несколько захоронений позднего периода и определила их возраст радиоизотопным методом: около тысячи лет. Малгожата, заинтересовавшись катающимися по саванне шарами местного «перекати-поля», напала на сенсацию: шары оказались не растениями, не животными, не грибами, а совершенно особенной, не имеющей аналогов формой жизни. Мы с Сильвией слетали на третий материк, посетили два крупных острова и нигде не нашли следов разумных существ.

Фриц мучил паразита. После того, что натворил несчастный Скотт, ни у кого не осталось сомнений: паразит продолжал действовать и после удаления главной, как нам казалось, части его организма. Расползшиеся по телу Скотта «метастазы» оказались вполне жизнеспособны. Фриц предположил, что червеобразная тварь, легко внедряющаяся под кожу, не более чем личинка, а настоящий паразит — нити. Но, конечно, для Скотта это уже не имело ровно никакого значения.

Тянулись дни, и каждому хотелось поскорее убраться с этой проклятой планеты. Наконец настал день, когда Бернар перестал уговаривать нас задержаться еще ненадолго и сказал: все, хватит.

И в самом деле: мы сделали все, что было в наших силах. Основным результатом нашей экспедиции стал доказанный факт: дальнейшие поиски разумной жизни во Вселенной имеют смысл. Где независимо возникли две цивилизации, там может найтись и третья. И не важно, что разум на Близнеце угас! Печально, но не влияет на итоговый вывод…

— Мне это представляется так, — сказал Бернар за последним завтраком на Близнеце. — Цивилизация возникла в горном поясе, возможно, на ближайшем к нам нагорье. Мало-помалу она выходила из примитивных форм, и вот наконец ей стало тесно в горах. Скотоводы погнали свои стада в саванну, за ними последовали и земледельцы. Постепенно местные гуманоиды добрались до джунглей, расчистили их, построили города. Наверное, возникли государства, были войны… стены вокруг городов без причины не строят. Этой цивилизации не хватало только времени, чтобы развиться до высокого уровня. Но этого-то времени у нее и не было.

— Паразиты, — кивнул Фриц.

— Именно. Кто-то где-то, скорее всего глубоко в джунглях, подцепил паразита, и тот изменил поведенческую мотивацию носителя. Из общественно-нацеленной она стала стопроцентно эгоистической. Затем паразит размножился, уж я не знаю как, и перезаражал большинство населения. Один асоциальный тип погоды не сделает, но если асоциален хотя бы каждый второй — социуму конец. Общество держится на альтруистах. На тех немногих, кто не может иначе. Их считают дураками, тряпками, блаженными, над ними с удовольствием потешаются, но они — пример. Укол совести для большинства людей. Средний человек — это смесь самых разных побуждений, вечная арена борьбы между «мне», «нам», а изредка и «всем», причем чаще всего инстинктивно. Укол не осознается, но ощущается. По минимуму как призыв: «Живи сам и давай жить другим». Если на десять эгоистических поступков человек по какому-то неосознанному побуждению совершит один альтруистический — даже эта малость идет в общую копилку и не дает социуму рассыпаться. Одной экономической целесообразности недостаточно, уж поверьте. Когда одна обезьяна протянула другой обезьяне банан, она начала превращаться в человека. Организм живет, пока существует «мне». Общество живет, пока существуют «нам» и «всем»…

— А как же преступные сообщества? — попыталась спорить Малгожата.