Читаем Убийца-юморист полностью

— Возьмите.

Мы опять остались на веранде одни с Ириной. Я не сдержалась, сказала:

— Какой, однако, чувствительный, а точнее — дерганый этот Андрей!

— Ничего удивительного, — ответила она. — Через такое прошел… Теперь ищет смысл в жизни… читает, ходит по писателям, беседует с теми, кто не против… Спит с кошкой. Назвал «Дезой» от слова «дезинформация»… Нашел облезлую, покусанную, в лесу, принес… Пробует писать… стихи… роман не роман. Мне да и никому не показывает пока. За ним — знание глубоких пластов жизни. Так что может выйти очень интересно и познавательно. У него огромное преимущество перед сочинителями «из пробирки»: он точно знает, против чего и за что. Умеет ненавидеть…

«А любить?» — едва не сорвалось с моего языка. Но я сдержалась.

И второй раз почему-то не дала себе воли, когда захотела спросить вдову о несчастных Пестрякове, Шоре и Никандровой, что, мол, она думает по этому поводу. Хотя все, казалось, располагало к продлению доверительной беседы: так лучисто сияло солнце, так ярка была небесная лазурь, до того устало и кротко смотрели темно-карие глаза вдовы на бликующий бок синего чайника для заварки…

Однако что-то шепнуло мне: «Подожди. Не торопись. Рано. В другой раз». И я стала благодарить за гостеприимство и прощаться.

Хозяйка меня не особенно удерживала. Но с готовностью предложила:

— Я вас увезу в Москву.

— Нет, нет, не надо, мне хочется пройтись, подышать…

— Да, да, воздух у нас здесь хороший, — согласилась она и сейчас же перевела стрелку на другой путь. — Не берите в голову то, что наговорил Андрей про писательские дачи. То есть здесь ест и правда и неправда. Владимир Сергеевич эту дачу получил как лауреат и как крупный общественный деятель. Он, действительно, был пишущим секретарем Союза, а такие как бездарный председатель Литфонда Корбунов или другой председатель, или третий… они схватили чужое, общественное. Могу добавить интересную деталь, если эта сторона жизни вас интересует: многие так называемые писатели потому за эти дачи держатся, что с их помощью делают бизнес: квартиры в Москве сдают за доллары, а на дачах живут. По существу на хребтах малоимущих писателей благоденствуют. Хотя в литературе они ничто ноль без палочки… Понимаете?

— Стараюсь… Надеюсь, мы ещё встретимся. Ведь ваш покойный муж — это глыба.

— О да, конечно! — отозвалась благодарно Ирина. — С налету о нем нельзя написать. Он ведь был, так сказать, многостаночник… Я буду рада с вами поговорить… что-то вспомнится… Но повторю ещё и еще: он дал мне счастье чувствовать себя защищенной, бесконечно любимой… Он не мог со мной расставаться дольше чем на неделю. Мы с ним побывали и в Мадриде, и в Лондоне, и в Нью-Йорке, и в Вашингтоне, и в Африке, и в Австралии… Теперь я без него как… как в пустыне, где воет ветер… Одна, одна… Только и спасаюсь, что приходят люди, экскурсанты, знакомые… Потихоньку разбираю архив…

И опять к горлу подступил вопрос о безобразном поступке некоего лица или лиц, которые несколько раз, с непонятной целью и упорством приклеивали к кресту над могилой Михайлова список из трех фамилий Членов Союза писателей… И опять я проглотила шелохнувшийся, было, язык и сдула с руки божью коровку. Она задрала твердые, пятнистые крылышки с мягкими подкрыльями и улетела… Я вышла за калитку и, было, направилась по прямой дороге вправо, как посоветовала Ирина. Мне хотелось побыть одной. Мысли в голове толклись, словно просители в приемной большого начальника. Мне не терпелось хотя бы бегло рассмотреть каждую из них, выделить самые значимые, отмахнуться о случайных, пустых…

Однако хотеть — это одно, а исполнить — совсем другое. Не успела я сделать и десятка три шагов — услыхала сзади настигающий полубег и невольно оглянулась.

— Это я. Что вам одной? Скучно! — услыхала решительный голос Андрея. Кошка Деза смотрела на меня с его плеча по-совиному во все глаза и весьма строго. — А я вам сведений полезных накидаю. Вон, глядите, за тем забором живет писатель Бакланович. Он при Советах как сыр в масле катался. И коммунистом, конечно, был. А как пришла демократия — раскричался, что ему Советы житья не давали, что только теперь он, во блин, расцвел. Один не ходит. У них, таких, своя шайка-лейка. Друг за дружку держатся крепко. Тронь одного — завопит в тыщу глоток.

Мы шли дальше. И дальше Андрею было что рассказать.