Читаем Убийца-юморист полностью

— Унеслась? — спросил мужчина, откладывая книгу себе на колени. На странице летел самолет со стреловидными крыльями. — Вот так и живем. Несмотря на то, что родословная наша чиста, как слеза. Возьмем хотя бы моего тестя, который так нехорошо умер… за бутылкой дрянного коньяка. В войну ассом был! На Яках работал в небе! Сбивали его два раза, раненый по госпиталям лежал. И опять в бой. Вы не читали его первые книги? Как он рассказывал про первый бой! Я на всю жизнь запомнил. Как он сначала не знал, что делать. И вдруг увидел «мессера» с черной свастикой на белом фоне. И схватился с ним. Один на один. Как «мессер» резанул по нему трассами пушечного огня… Не вышло прошить! Мимо! Он, «мессер» этот подлый, то ускользал, то появлялся в прицеле. Но настал момент, и Дмитрий четко зафиксировал наглого фрица в прицел и нажал на гашетку! Тесть у меня мировой был! И — теща мировая! Потому что кулацкие дети, — завершил он свою речь совсем неожиданным образом. — А мы с Нелькой, получается, кулацкие внуки! Имели полное право не любить Родину! Абсолютное право! Моих ведь тоже раскулачили…

— Миша! Остынь! Не нагружай девушку лишними для неё сведениями! попросила Нелли Дмитриевна, приложив к груди руки, сложенные крестом. Кому теперь это все интересно?

— Как же не интересно? — тряхнул седыми кудрями красавец-инвалид. Это же в фокусе интереса, кто ест и откуда пошел писатель Пестряков-Боткин! Девушка за этим и пришла!

— Как, как? — спросила я. — Боткин? А почему… почему говорят «Водкин»?

— Дразнилка! Очень уж просится на язык вместо «Боткин» сказануть «Водкин». Приклеилось. Боткин — фамилия его отчима.

Я прикинула: на листке, что был приклеен к кресту, значилось «Пестряков-Водкин». Либо тот, кто писал текст, не знал в точности, как пишется двойная фамилия Пестрякова. Либо… либо нарочно употребил «дразнилку», чтоб всем бросалась в глаза: мол, раз Водкин» — значит, неспроста, значит, его родня с алкоголем дружит издавна, значит, пьянь он пьяная и нечего даже искать иных причин его смерти, кроме уже засвидетельствованной: от водки, точнее, от дрянного коньячишки погиб, пил вовсю и не глядел, что… Значит… значит, вполне может быть, что предусмотрительный автор той писульки и есть убийца Пестрякова, Шора, Дарьиной матери-поэтессы? Но кто он, какой, из чего сделан? Почему не постыдился вплести в текст юморок?

— У вашего тестя были враги? — спросила я Михаила. Сильными руками он катнул коляску вперед-назад и без запинки отчеканил:

— Был. Враг. Если начистоту. Ты, Нелька, помолчи. Может быть, нам Татьяна как-то поможет с этим гуру. Выведет его на чистую воду. Совсем он вскружил Любе голову. Она отнесла ему все свои золотые цепочки-сережки. Опростилась. Говорит, что так велел гуру. Что надо довольствоваться малым. При ее-то любви к красивым безделушкам! Переломил! Убедил, будто золото пойдет на помощь каким-то обездоленным. Словно мы уж такие обеспеченные! Говорю, и орден дедов отдала… Дед ей дал, а она… Дед её очень любил. Он для неё ничего не жалел. Она на его мать вышла похожей. Тут не в разуме дело, а душа просила своего… Душе отказать сложно… Если хотите я вам историю любви Дмитрия и Анны расскажу.

— Хочу, — искренне ответила я.

И вот что узнала…

Действительно, ни Дмитрий Пестряков-Боткин, ни жена его Анна Курбатова не имели причин особенно любить свою родину, а имели полное право проклинать её, начиная с начала тридцатых. Как это, к примеру, и делают с большим энтузиазмом тусовщики с одесского Привоза, заполонившие ныне все средства массовой информации ненасытным урчанием своих брюхо-кошельков на том месте, где у человека положено быть лица. Дмитрий Пестряков происходил из огромной крестьянской семьи, которую следовало, согласно очередным постановлениям партноменклатуры, уничтожить и развеять по ветру как пыль.

— Ест суждения, — Михаил заговорил голосом радиодиктора, сообщающего сводку военных действий, — не лишенное оснований суждение, что троцкие-зиновьевы и холуи, что вокруг и кругом, получили с помощью нэпа возможность выявить наиболее дееспособных, талантливых, трудолюбивых представителей крестьянства, прилепить им старый ярлык «кулаки» и таким образом обезопасить себя от пригляда самых толковых и головастых.

Далее я узнала, что дед Дмитрия Пестрякова стал зажиточным как раз после революции, благодаря нэпу. Построил на пару с соседом мельницу, со временем купил двух лошадей, заимел двух коров, быка, овец штук пятнадцать.

— Семья-то большая! Шестеро сыновей. Да старики. Да дедушка с бабушкой. Тесть рассказывала, что «ломили» они от темна до темна. Мать их рубахи от соли еле отстирывала, такие пропотевшие… Коробились, трещали, как фанера.

Так вот, в те, двадцатые годы сплошной «большевизации» их и назвали «кулаками», этих работящих, трезвых крестьян, а в тридцатом раскулачили.