Читаем Убийца-юморист полностью

Приехала на ту стройку молодая и, видимо, очаровательная монтажница-высотница, и высмотрел её наш начальник и будущий писатель. Полюбил. Подробно описывать, как именно и за что полюбил, не буду, не смею. Это под силу разве что таким гигантам, как Лев Толстой или Иван Бунин. Но полюбил накрепко, судя по тому, что произошло потом. Полюбил смертельно. Есть, выходит, и сегодня такая злая любовь, способная скрутить в бараний рог и весьма преуспевающего молодого начальника на большой стройке… И все в общем-то складывалось поначалу просто, радостно, безо всяких нежелательных зигзагов. Юная монтажница-высотница и её возлюбленный сыграли свадьбу. Тосты, пожелания, светлая уверенность в том, что «завтра будет лучше, чем вчера».

Видимо, юная жена ум имела глубокий, сердце чуткое и вскоре поняла, что её муж — человек талантливый и надо ему всерьез заняться литературной работой. Она поддерживала его, вдохновляла и внушала уверенность в своих силах, как делает это всякая хорошая, мудрая женщина, знающая, как важно любимому услышать от любимой: «Ты все сможешь, если захочешь!»

Как они жили потом? Видимо, неплохо и дружно, если вместе собрались и уехали в его родной город, где он решил с головой уйти в сочинительство. А дальше… Дальше прошло время, и однажды, возвратившись домой, наш писатель обнаружил, что рядом с его любимой и вполне привычной женщиной сидит молодой человек с ясными, бесстрашными глазами. Очень может быть, что никто ничего не сказал в ту минуту друг другу. Ни он, ни он… То есть двое молчали, глядя друг на друга. Она же сказала: «Прости, но так получилось… Мы любим друг друга». И он, муж, хлопнул дверью… Конечно же, он не собирался унижаться, просить вернуться к нему, обещать, что сумеет любить её, любимую, ещё больше, нежнее, чем любил. Он же мужчина. Он же умеет писать рассказы, которые другие читают и удивляются: «Как хорошо, свежо, истинно…»

Как он мучился, как он страдал, хватался за голову, отшвыривал ногами табуретки, как пил и пробовал натужно веселиться, тоже не стоит много говорить. Все это станет яснее ясного, если сказать следующее: «Не выдержал, дрогнул, жажда видеть, чувствовать, лелеять любимую оказалась злее мужской гордости и всех завещанных от общественности призывов. В том числе и этого: «Жит втроем? Крайне непотребно! Чудовищно, безнравственно!»

И тем не менее… Он знал, он верил, что и второй её избранник мучается такой же страстной любовью к его единственной. И для него, второго, нет хода назад, а только к ней…

Что то такое? Что за «порча» такая напала на двух здоровых, крепких парней? Но ведь вопрос можно поставить и чуть иначе: что же за чудо была эта молодая женщина, сумевшая разом, без особых усилий, приворожит двоих?..

Конец жизни втроем пришел с той стороны, откуда его меньше всего ждали. Она заболела — тяжело, безысходно и умерла… И они вместе хоронили её и оплакивали, а потом воздвигли камень на том месте, где успокоилось её хрупкое, источенное страстями и болезнью тело. И шли не месяцы — года, но ни тот, ни другой не могли забыть свою единственную, неповторимую. И один из них, писатель, пристрастился к вину… И кое-кто из собратьев смотрит на него, пьяненького, «косенького», то ли с небрежной игривостью, то ли с насмешливым презрением…

Мой вам совет, Танечка, — любите. Это единственное на земле занятие, которое дает отраду сердцу… А все эти помойки жизни… Их слишком много, все не разгребешь. Более того — надорвешься. Не цените вы свою молодость… Впрочем, пока ею обладаешь — она для тебя ничто. Так было, так будет. Ну, всего вам хорошего! Помните: вы — очаровательны. Если бы мне было сегодня хотя бы сорок… Но увы, увы!

Вот и думай тут что хочешь… Враг он мне или друг? Во всяком случае, следовало улыбнуться ему на прощанье, и я улыбнулась. Следовало уходить от дома, где экстравагантная рыжеволосая Софья Марковна собиралась в Америку со своим денежным мужем, походкой легкой, вальяжной такой, словно все мне по фигу, и «нов проблем».

Так я шла, и ветер играл в моих волосах, и сумка, повешенная на плечо, моталась легковесно, легкомысленно, туда-сюда…

Но внутри-то, в душе, тлел и обжигал уголек тоски по утраченному и творилось что-то вроде молитвы: «Только бы мальчишки не сунулись под тент и не вытащили чемодан с рукописями! Только бы он сохранился!»

Я ни разу не оглянулась на покинутый дом, но чувствовала — меня он не отпустил с миром, смотрит мне вслед кто-то из семейства Софьи Марковны, кто-то не спешит доверят моей беспечной походке…