Читаем Тысячи лиц Бэнтэн полностью

У Накодо нет руки, думал я, а мимо с шумом неслись легковушки и грузовики, один за другим, грохоча по бетону, от них дрожали стальные балки надземной магистрали. До воды под шоссе лунный свет не добирался, но иногда машины на боковой улочке внизу освещали фарами черную поверхность реки, всего на секунду, и вода снова погружалась в темноту и превращалась в невидимый поток, что скользил мимо бетонных опор, даже в сумраке мерцающих призрачно-белым.

Что я рассчитывал здесь найти? Афуро на мосту, как в тот день, когда я впервые ее увидел, — одиноко стоит и глазеет на воду? Или журналисты снимают копов, а те вытаскивают из воды тело Афуро, как это было с Миюки? Искал ли я улики, надеясь обнаружить на улице неизменную сумочку Афуро, может, ее мобильный, или след из хлебных крошек, ведущий прямиком к мистеру Боджанглзу? Или, может, самого Боджанглза, который вернулся на место преступления, в черной шляпе и плаще, стоит в темноте, покручивая усы? Или такого Боджанглза, каким считал его я, — бледного человечка в белом костюме, в окружении своих пыхающих сигаретами шестерок?

Не знаю, что я рассчитывал найти и рассчитывал ли вообще. Мне просто надо было снова явиться в это унылое место, чтобы как-то доказать самому себе: я еще не сдался, я делаю все, что могу, я ищу Афуро, чтобы не дать ей окончить жизнь так же, как Миюки.

Миюки была красивой незнакомкой, которая доигрывала последние мгновения уже написанной драмы, и вышло так, что я слонялся по сцене как раз перед тем, как упал занавес. После всего, что я выяснил, я понимал — ничем я не мог помочь, не мог помешать тому, что случилось с Миюки. Но Афуро — другое дело. Хорошо это или плохо, смерть Миюки свела нас, связала. Мы с Афуро провели чокнутую ночку вместе в безымянном переулке и в «Люксе Красного Барона» — такая ночь порождает неожиданную близость, понимание, какого часто не бывает и с теми, кого знаешь всю жизнь. И Афуро вправду мне нравилась. Она умная, своевольная, импульсивная и во многом — полная раздолбайка. Как раз такая, какой должны быть девчонки в ее возрасте, но какими они почти никогда не бывают.

И сдается мне, что Афуро тоже ко мне тянет, хотя бы потому, что я — аутсайдер. Тот, кто не вписывается в картинку. Что касается меня, тут дело в цвете кожи, в национальности. В том, что я — чужеземец в Японии. Наконец, в избранной гибкой географии. Но Афуро? У нее выбора не было. Такая девчонка здесь никогда не будет к месту. Может, и вообще нигде не будет. Она в таком возрасте, когда до нее начинает доходить, что ее закидоны — не просто переходный возраст или фаза, что она такая и есть на самом деле. Но она, возможно, не знает, что если у нее хватит сил остаться той, кто она есть, скоро она превратится в очень редкого и прекрасного человека — такого, без которых мир не в состоянии обойтись и все равно старается их раздавить во что бы то ни стало.

Ну, это все, конечно, если Афуро еще не мертва.

Я сделал бы все, что в моей власти, чтобы она осталась в этом мире, но я торчал на этих задворках, а это доказывало, как мало власти у меня на самом деле было. Всего лишь аутсайдер в бетонном нигде, под автострадой в укромном уголке городского пустыря, и он только подчеркивал тщетность веры в то, что кто-то или что-то спасется от невидимой силы, которую Накодо называл переменами. Кудзима — прошлым, а Гомбэй — удачей. Сто лет назад по каналам спешили по делам радостные купцы. Шестьдесят лет назад здесь плыли трупы, поджаренные американскими бомбами. Несколько дней назад в воде бултыхался труп Миюки. Час назад здесь были Афуро и мистер Боджанглз. Плывут друг за другом события, мир меняется в большом и малом, настоящее превращается в прошлое, и вот он я — стою здесь и думаю, что ничего это не значит и никому не помогло.

Но я все равно остался торчать на мосту, глядя во тьму, на невидимую воду внизу. Стоял, смотрел и думал. Потому что даже если мысли никому не помогут, я не мог не думать. Как вода не может не струиться вниз но течению и луна не может не светить.

То, что у старика нет руки, только подтверждает, что тогда, много лет назат, Боджанглз был прав, когда заявился к детективу Ихаре и обвинил Накодо в том, что после войны тот сменил имя. И если старик Накодо и правда был офицером Такахаси, тогда ясно, почему клан Накодо так шустренько свел на нет расследование Ихары. Но будь у Боджанглза доказательства, Ихара бы ему не понадобился. Боджанглз мог бы прямиком отправиться к семье невесты. Или давным-давно мог бы начать шантажировать семью Накодо. А почему, кроме денег, он хотел шантажировать Накодо? Что Боджанглз надеялся получить, что заставило его выдумать такой замороченный план? И самое важное — почему сейчас? Что такого случилось после стольких лет?

Ответ всплыл так быстро, что он наверняка уже давно сидел в моей голове, отчаянно продираясь сквозь кучи морской ерунды, мифологии Бэндзайтэн, истории Второй мировой и всякой прочей херни, которую в последние несколько дней напихали мне в мозги.

Случилась Миюки.