Варов допускал, что смертельно раненный, на беспомощном самолете, не надеясь на жизнь, он пренебрег парашютом. Но обреченность рождает безразличие, духовную пустоту. Значит, он просто не думал в этот момент ни о парашюте, ни о жизни. Но Петр знал по себе, что не ценить жизнь тоже нельзя. Да… просто, когда она поставила перед выбором: госпитальная подстилка врагов, предоставленная в надежде на измену, или честная смерть в бою — он выбрал второе…

— Летчик!.. А мы на зонтах от него, — хрипло проговорил он, пряча глаза от Бурлова.

— Петр, мы ничего не могли прибавить к тому, что он сделал, — недовольно отозвался Федор Ильич, осматривая пистолет.

— Семь! — сосчитал Петр патроны в своей обойме и вставил ее в пистолет.

— Восьмой оставляешь себе? — испытующе спросил Федор Ильич.

— Зачем? — с неподдельным изумлением спросил он. — Перед вылетом проверял бои… Кроме патронов, есть нож, руки? Куда пойдем?

— Самое плохое решение лучше мудрейшего вопроса, — проговорил Бурлов и, со смешком взглянув на Варова, спросил: — Куда пойдем?

— Пошли по гребню сопки, товарищ майор, — уже с обычным спокойствием предложил Варов.

6

У дома Заржецкой, престарелой меценатки шпионского центра, где помещался штаб Муданьцзянского белогвардейского округа, Любимов остановился, неторопливо достал папиросу, прикурил и оглянулся по сторонам. Глухая улица оставалась пустынной. Сделав пару глубоких затяжек, старший лейтенант успокоился. «Тронулись! У себя ли его высокопревосходительство?» — спокойно подумал он.

Взбежав упругим шагом на второй этаж, Любимов шумно распахнул дверь приемной. В дальнем углу на потертом диване валялся офицер с лицом, опухшим от перепоя. Бросив на него скучный взгляд, тот медленно встал и застегнул китель.

— Капитан Белозерский! — громко отрекомендовался Любимов, прищелкнув каблуками. — От его высокопревосходительства генерала Кислицына к его высокоблагородию полковнику Бирюлеву!

— Слушай, Белозегский, — слегка закартавил офицер так, словно бы они были близкими друзьями. — Синенькую не ссудишь? Голова, чегт тгещит. Ночью ободгал в кагты эта каналья из Хэндаохецзы Кугаков.

Такая непосредственность огорошила Любимова. На мгновение он даже растерялся. Появилось желание оглянуться: не стоит ли за спиной еще кто, так как его «друг» имел гадкую манеру смотреть куда-то мимо собеседника, но старший лейтенант удержался от этого соблазна. Деньги с собой он предусмотрительно захватил, словно предвидя такую встречу, но какую из ассигнаций имел в виду его «друг» под синенькой, старший лейтенант не имел ни малейшего представления. Любимов с легким осуждением покачал головой и небрежно подал ему десятку.

— Кгохобогничаешь, Белозегский, — оскорбленно пропел офицер. — Давай еще пагу, отдам следующую встгечу. — рассмеялся и сам он. — Честное офицегское отдам! Вот тепег видна гука Белозегских… Усопший — во славу единой неделимой полковник тебе кто доводится?

— Дядя.

— Я думал отец. Хотел пголить слезу над тайней угной… Ты, навегно, по линькоускому позогищу Ковальского? Бежали мегзавцы всем скопом. Его благородие не в духе, — шепнул он, указав головой на дверь кабинета. — Если он будет спгашивать: «Так-таки ко мне лично?» — лучше говоги — «Нет». В адъютантской сделаем все, что нужно, а его лучше не тгогать.

Из «родословной» и рассказов Алова Любимов знал, что полковнику за шестьдесят, в свое время Кислицын избавил его от расстрела, и Бирюлев служил ему верой и правдой. В 1935 году полковник отличился в крупной диверсии на КВЖД, за что удостоился благосклонности японцев и должности начальника Муданьцзянского шпионского центра. При упоминании его имени бледнели даже матерые проходимцы. Старший лейтенант надеялся узреть что-то внушительное и устрашающее, но перед ним оказался высохший, облезлый старикашка с безобразным шрамом через все лицо. Он выглядывал из своего широкого николаевского покроя мундира испуганно и настороженно.

Кольнув маленькими наблюдательными глазами Любимова, надолго закашлялся.

— Так вы ко мне от его высокопревосходительства? — наконец скрипуче спросил он, вытирая довольно несвежим платком заслезившиеся глаза.

— Так точно, вашество! — с почтительным поклоном доложил Любимов.

— Гм-м!.. Гм-м!.. Так-таки ко мне лично? — недовольно уточнил он.

— Его высокопревосходительство не изволили велеть мне беспокоить лично ваше высокоблагородие, — ответил Любимов, вспомнив наставления своего «друга».

— По линькоускому отряду?

При этом вопросе лицо полковника передернула яростная судорога, скользнувшая от подбородка к глазам, отчего они вспыхнули зеленоватым огнем. Любимов внутренне содрогнулся. «Не хотел бы я попасть в его руки», — подумал старший лейтенант.