Читаем Ты здесь? (СИ) полностью

Как я и упоминала ранее, детям остается только принимать глупость взрослых. Вот и я, сдерживая слезы, комкая подол платья, стояла и принимала мамин выбор, пытаясь не расплакаться от обиды. Досадно, что в те годы я слепо верила всему, что она говорила. И следовала всему, чему она меня пыталась научить.

«Не разговаривай сама с собой!»

«Не плачь! Слезы — слабость!»

«Как ты смеешь? Иви, твоя кузина просто пошутила, зачем же ты говоришь такие вещи?»

«Ник давным-давно умер, детка. Ты просто его придумала.»

Она даже водила меня по врачам, думая, что таким образом сможет вылечить мое неустанное лепетание о том, что я видела. Когда думаю об этом, хочется хорошенько себе вдарить. Нельзя было допускать тех же мыслей, нельзя было считать себя неправильной и сломанной, будто игрушка, которую купили на уличной распродаже. Но мне приходилось верить в это, как бы сильно я ни хотела обратного. Я возненавидела сокращение Иви. Возненавидела свою жизнь, потому что была похожа на отца. Возненавидела свой дар, являющийся для меня настоящим проклятьем.

И решила, что больше не стану говорить то, что на самом деле вижу. Стала игнорировать призраков и убеждать себя, что это действительно нереально, чтобы исцелиться от синдрома поломанной игрушки.

Я думаю, что продержалась достаточно долго. Удавалось с огромным трудом, с постоянными угрызениями совести и бесконечным одиночеством, от которого боль доходила просто до высшей точки моего пика. Но всякому терпению однажды приходит конец, а чаша сдерживаемых чувств и эмоций переполняется до краев, заставляя сдаться. Я была слишком уязвима и слаба, чтобы и дальше игнорировать распирающие до исступления чувства.

И в один момент просто сдалась. Мне было пятнадцать. И среди ненужного хлама подсобки, куда меня в очередной раз заперли одноклассницы, я встретила её.

Девочку, которая покончила с собой.

Каждый раз, когда я вспоминаю о ней, мне кажется, что сожаление вгрызается в сердце и медленно, по кусочкам, ест его. С наслаждением, упиваясь моей внутренней истерикой и игнорируя просьбы остановиться. В те моменты ощущения были такими же, с учетом, что я чувствовала не просто сожаление о её кончине. Я чувствовала, что хочу ей помочь, но не знала, чем именно.

Утешить. Да, пожалуй, подходящее для этого слово.

В пыльной маленькой комнатке, где единственным источником света являлось крохотное окно, она сидела на полу и смотрела в покрытую трещинами стену. Одинокая, покинутая, жалеющая о своем глупом и импульсивном поступке.

И заметившая меня — испачканную ланчем, с горькой обидой на весь мир. Потерянную.

— Ты меня видишь? — удивилась, распахнув глаза. Они и так были довольно огромными, с густыми ресницами и оттенком, напоминавшем безоблачное небо. Но в тот момент показались мне еще больше. — Правда видишь?

В глубине её радужки, под самым нутром зрачка, зажегся крохотной уголек надежды. Было бы странно сделать вид, что я на самом деле ничего не видела. Потому что я видела и откровенно пялилась на нее, разглядывая во все глаза.

Красивая, — подумалось тогда мне. И это было правдой: белоснежные волосы, спадающие на точеные плечи. Крохотная, с маленькими чертами лица и густыми белесыми бровями. Ей было семнадцать. И она была в полнейшем отчаянии, которого я не ощутила и которое упорно списывала на то, что она просто рада встретить здесь кого-то живого.

Я кивнула ей. И это было самым опрометчивым моим поступком за всю, наверное, жизнь, прожитую в сожалении.

Мне нравилось, как она ждала меня. Нравилось, как улыбалась, когда я заглядывала к ней на переменах. Нравилось, что она не считала меня странной и относилась ко мне с пониманием и, в какой-то степени, обожанием. Потому что я была единственной, с кем ей удалось наконец-таки поговорить. Единственной, кому она могла выговориться. Она стала таковой и для меня, являясь своего рода спасением моей пропащей в боли души. Каплей обезболивающего в остром приступе агонии.

Её звали Фей. Три буквы, щекотавшие губы. Короткое, но лаконичное и сравнимое лишь с вымышленным персонажем из книги, в которого так яро верили дети. Оно не шло в сравнение с пресловутым Иви, коим меня называла мать.

Помимо ненависти к себе с еще большей ненавистью я относилась к этим трем чертовым буквам. Иви. Айви звучало иначе и не отдавалось презрением, с которым мать произносила мое имя.

— Что это? — поинтересовалась как-то Фей, заметив блокнот, выпавший из рюкзака. Попыталась поднять. Рука прошла сквозь него. Она разочарованно улыбнулась. — Красивый. Мама подарила мне такой же в младших классах.

Я закусила губу, сделав шаг ближе. Ухватилась за бумажный носитель и уложила его обратно в недры рюкзака.

— Ты единственная, кто теперь знает об этом, — она вновь улыбнулась, заглядывая вглубь моих глаз. — Знаешь, если бы я… — запнулась, — если бы я была жива, то мы бы смогли подружиться.

— Мы и сейчас дружим, — попыталась приободрить её я, усевшись рядом.

Фей усмехнулась.

— Теперь у меня есть только ты. Ты же не уйдешь, правда? Не оставишь меня одну? Кроме тебя у меня больше никого нет.