Читаем Ты здесь? (СИ) полностью

Она улыбнулась. В её глазах я неожиданно заметил собственное отражение. Бледное, безжизненное, без каких-либо эмоций и мыслей. Пустой внутри, как фарфоровая статуэтка, разбить которую проще, чем кажется. Слезы обожгли глазницы неожиданно и резко, а бабушка без слов притянула меня к себе, поглаживая по волосам и молча вслушиваясь в мои тихие всхлипы. И я не стал сдерживаться — в этом не было никакого смысла.

Я впервые дал волю своим чувствам при ком-то. Впервые позволил себе показать слабость, перестал храбриться и блокировать ощущения после случившегося. Мы простояли над могилой довольно долгое время, большую часть которого я пытался успокоиться. Глаза жгло, кожа из-за соленых слез продолжала гореть — я утирал дорожки рукавом свитера, что был довольно колючим на ощупь. Стоял, шмыгал носом, вдыхая аромат бабушкиных духов и чувствовал, как отстукивало сердце. Собственное будто пыталось проломить грудь, скача меж пролетами ребер.

А потом встретил Фиби — улыбчивую, словно солнце. С взглядом, обращенным на мир с каким-то несвойственным мне обожанием.

Встречи на кладбище казались несусветной чепухой и вымыслом, хотя в реальности все было совсем иначе. Без лишних мыслей, с какой-то простотой и душевным спокойствием. Так я в тот момент себя ощущал. Ведь копившиеся во мне долгое время эмоции наконец нашли выход и их груз, будто сковывавший меня за шею тугой веревкой, перестал тянуть ко дну.

Был ли я тогда на дне? Вполне возможно. Но это уже не так и важно.

Она сидела на скамейке, прямо возле небольшой церквушки, купол которой поблескивал на солнце; болтала ногами, подобно ребенку, и разглядывала голубое плавучее небо. В ситцевом платье с рукавами, со струящимися вдоль плеч волосами и светящимися на солнце родинками, что танцевали хоровод на бледной коже. Джинсовая куртка примостилась рядом. Зелень вокруг её миниатюрной фигуры смотрелась до жути красиво. День, почему-то, казался мне по-особенному теплым. И дело было далеко не в температуре.

Я никогда не верил в Бога. Увы, но произошедшее в моей жизни дерьмо нельзя списывать на бородатого дядю, что вмиг простил бы мне мои грехи, стоило только покаяться. Отсиживать мессы я ненавидел, а родители и не порывались таскать меня на службы — они, может, и верили во что-то, но показывать это не спешили. Да и мне в существование Господа верилось с трудом. Есть ли рай или ад, или чистилище, да хоть забвение — значения не имеет. Каждый верил в то, во что желал, и мне трудно было перечить хотя бы по этому поводу. Потому что я тоже верил во что-то. Не в вымышленного персонажа, что отдувался за все наши деяния. Я верил в смысл существования, хоть и не мог найти его. В те годы это давалось особенно тяжело. Но бабушка верила. И мне приходилось делать вид, что я тоже.

Потому по пути к выходу она неожиданно потянула меня в сторону церкви. Ей хотелось помолиться за души тех, кого с нами уже не было. Хотя в первую очередь ей просто хотелось почувствовать связь с дедушкой. Она часто говорила о том, что служба будто бы давала ей возможность услышать его голос в голове, а Господь передавал её молитвы напрямую. Было ли это правдой, я точно не знаю, но если она верила в это, то значит, что это было так. Ставить её слова под сомнение я не решался.

Когда она вошла внутрь, я остался топтаться у порога. Плакать больше не хотелось, но являться с раскрасневшимся лицом не было никакого желания. Я не пошел не только поэтому. Большое скопление людей вызывало мигрень и раздражение. Наверняка там были бы наши знакомые, и мне пришлось бы отвечать на довольно глупые вопросы, делая вид, что я всем сердцем заинтересован проявленным вниманием. А врать — хотя бы тогда — казалось неправильным. И вместо того, чтобы отсидеть мессу, вслушиваясь в голос святого отца и ощущая, как спертый воздух щекочет нос, я остался рядом с незнакомой на тот момент девчонкой, наслаждаясь погожим теплым днем.

— Классные кеды, — голос у Фиби тогда был еще слегка детским, до жути звонким и остро касающимся ушных перепонок. Она с интересом разглядывала мою обувь, заметив, видимо, каракули на подошве. С рисованием дела обстояли так себе — выходило посредственно и криво. Но сдаваться так рано я не намеревался, считая, что любой навык требует труда. Жаль, что с рисованием у меня в будущем так и не вышло. — Может, нарисуешь что-нибудь и мне?

У нее на ногах, как сейчас помню, были белоснежные конверсы. Как новенькие, честное слово. Наверное, ходить на каблуках по засаженным травой тропинкам было не особо удобно. Потому что, клянусь, увидеть её в кроссовках удавалось редко. Но в тот момент меня это не удивило. Только цвет, яро бросавшийся в глаза. Я с недоумением уставился на нее, но Фиби на этот выпад рассмеялась, явив белозубую улыбку и ямочки.

— Мне не жалко испортить их. Белый цвет очень быстро приедается и начинает раздражать. А твои выглядят круто. Мне нравится.

— Спасибо, — я улыбнулся. — Но лучше использовать краски, если хочешь, чтобы выглядело по-настоящему красиво. Сюда хорошо вписались бы подсолнухи.

— Почему?