Читаем Тварь полностью

Варя вздрагивает от сигнала Глебова телефона. Замерзшее начинает медленно крутиться, скрежетать. Варя знает, что в их семье Елену всегда считали без вести пропавшей. Так им сказал мамин брат, а они и не думали проверять. Да и разве можно такое проверять? Приняли как данность. Ничего лишнего ни тогда, ни после не спрашивали.

– Думаешь, она после этого решила покончить с собой?

– В интернете есть подставные статьи про якобы исчезновение Елены Козырь. Знаешь, как это часто бывает: ушла утром и больше не вернулась. Вот только в библиотеках с их архивами совсем другая правда хранится. Не удалось, видимо, отцу еще и газеты подменить, где-то его не пустила система. Как до газет Ирма дошла – не знаю. Я ее с книжкой-то в руках никогда не видел. А тут библиотека, архивы. Сама понимаешь, не вяжется. Но человек – существо непредсказуемое. А уж если Ирме что-то стукнет в голову, она все вверх дном перевернет. Значит, засомневалась она однажды или кто-то подсказал. А может, и вспомнила что-то. Начала копать и докопалась. Я у нее эту ксерокопию случайно увидел. Не должен был, но подглядывал за ней и все крутился около. Кажется, она эту вырезку постоянно с собой тогда таскала, только никто не замечал. А я заметил. Слишком внимательный был. Ей, разумеется, ничего не сказал, но с тех пор вздохнул спокойно. На любой случай у меня теперь был компромат.

Тишина липнет, обматывает скотчем, не дает пошевелиться. Проходят минуты, похожие на годы. Варя кивает и поднимается на ноги. Ей пора.

– Послушай, подожди… – нерешительно одергивает ее Глеб. – Я еще тогда должен был… Ведь я все понимаю, за такое прощения не просят. Но ты пойми, ведь я не хотел, чтобы так. Я думал, Ирма за тебя душу рвет, думал, она знает, что говорит. Я ее послушался. Решил, что так всем лучше будет. Конечно, это было малодушием. Я боялся тюрьмы и огласки, Ирма боялась остаться без денег. Она делала вид, будто заботится о тебе, я – подыгрывал. Понимаю, все это паршиво, но…

– Хватит, – перебивает Варя. – Ты это все для чего мне? Для прощения? Я тебя не прощаю, нечем мне прощать. Ваше с Ирмой молчание стоило мне семи лет жизни. Они теперь как запущенная гематома – только оторви и выкинь. Тебя не прощаю, а ее – тем более. Все это время я отрезала от себя куски, а надо было – людей.

Варя ступает по снегу, растоптанному чужими спешащими ногами. Ей самой сегодня спешить некуда. Ее тело – полое, голова – бездумная, и только сердце не может так, выталкивает из себя пустоту, просит чувствовать, даже если больно. К горлу внезапно подступает. Варю выворачивает прямо на грустнеющего у обочины снеговика коричневым растворимым кофе из «Ашана». Она смотрит с минуту на пятно, поедающее снеговику кривую улыбку из веток. Это наконец вышло из нее все прошлое, столько лет отравляющее существование. Прошлое, которое она тащила за собой, как дети тащат игрушечные грузовики на веревочке. Тащила, а сегодня бросила.

В кармане настойчиво пищит сообщениями телефон. Ирма. Хочет знать, где Варя. Куда она вчера пропала. Варя всматривается в фотографию сестры на входящем звонке. Ее любимая Ирма. Ее единственная Ирма. Ее чудовищная Ирма. Варя втыкает телефон в снег и бредет дальше. Из трубки за спиной пробивается: «Алло! Яшка?! Тебя не слышно! Яша?! Ты где? Какой-то шум. Яша?!» Снеговик не отвечает.