Читаем Тварь полностью

– Даже не спросишь, за что я с тобой вчера так? Или снова сделаешь вид, что ничего не было? – Варя кивает на Глебов глаз.

Глеб отворачивается. Чайник разгоняется, начинает посвистывать. Глеб снимает его раньше, чем тот успевает завизжать в полную мощь своих металлических связок. Отвешивает по чайной ложке коричневого порошка на каждую кружку. Заливает. Помешивает. Чуть сжимается в плечах. Надо повернуться, встретиться взглядами. Откладывать дальше некуда. Семь лет откладывали. Хлебает, морщится. Цокает второй кружкой перед Варей.

– Я думал, она знает, о чем говорит. Я поверил, что так будет… ну лучше, что ли. Для всех лучше, понимаешь? – говорит Глеб куда-то в потолок, запрокинув тяжелую голову.

– Кто знает? Кто она?

– Ирма, кто же еще.

– Так она знала? – вздрагивает Варя и оседает на табуретке, как спущенный флаг. Внутри начинает беспокойно кувыркаться, нехорошо так елозить.

– Еще как знала, все знала. А с тобой тогда… это все из-за наркоты. Ирма навязала мне какого-то паленого говна. Я же вообще чистый был, ни разу не нюхал, а тут принял, когда ты собралась уходить, думал, как раз отъеду после съемки, надо мне было очень отъехать тогда. Но меня накрыло почти сразу. Я и не помню, что делал. Только знаю, что этого делать было нельзя. – Глеб закрыл глаза и дальше говорил уже вслепую. – Когда меня отпустило, я увидел тебя. Ты спала или вроде того. Я понял, что проебался по-полной. Звонила Ирма, я попросил ее приехать. Все ей рассказал. Она приказала не дергаться. Сыграть в ебучих любовников. Типа это у нас все по взаимному. Вроде как ради тебя. Я тогда повелся. Ирма намекнула, что, если где-то всплывет, она меня выпишет из фотографов так же быстро, как вписала. Я тогда думал, она о тебе так печется. А сейчас понимаю, единственная жопа, которую Ирма всегда прикрывала – это ее собственная. Она только вышла из наркологички, и, если бы ее отец узнал про стаф, и про меня, и про тебя, загремела бы она обратно, а может, и хуже. Наркологичка же была так – для отвода глаз. Ирма никогда наркоманом не была. Да, баловалась там травкой, хуе-мое. Но не больше. И передоз ее был не передозом, а попыткой суицида. И загреметь она должна была не в Швейцарию, а в нашу Кащенко. Отец, конечно, все устроил по красоте. Передоз – это же что-то про сложных подростков. Там все на сочувствии. А суицид – это про дурку и про то, что тебя начинают избегать. Ну мало ли заразно, люди же так думают. Короче, сильно не вовремя вся эта история случилась для Ирмы. Она у отца на испытательном была. Она ж доила его постоянно на бабки. За такое он бы ей всю кормушку прикрыл. А пастись ей было больше негде. Она выдумывала правдоподобные байки про каких-то тайных спонсоров. Не хотела, чтобы в тусовке думали, будто она на одном отцовском обеспечении. Только так оно и было, и есть до сих пор. А то, что она еще и про мать врет, я вычислил спустя пару месяцев. Мне, знаешь ли, тоже было не по нутру, что она вертит меня на хую, как вздумается. Захочу, мол, открою тебя, захочу – прикрою. Я тогда тоже решил подкоп сделать. Ну чтобы было чем крыть, если она дернется в мою сторону.

Когда Глеб решается посмотреть на Варю, та уже сидит застывшая, почти и не дышит. Взгляд проваливается куда-то сквозь стены и предметы. Вместо глаз – непроницаемые стеклопакеты. Лицо сжато каким-то подкожным спазмом, отчего линии скул, губ, подбородка – все прямые, нарисованные, неживые.

– Рассказывай, – говорит она и внезапно ясно смотрит на Глеба.

Айфон напоминает Глебу, что время все еще существует. Вот оно, простое и измеримое: «14:30». Они сидят с Варей на холодном кухонном полу, почти соприкасаясь плечами. Остывший кофе в кружках затянут пленочкой. Выглядит и пьется отвратительно, но это то, что сейчас нужно. Варя держит в руках ксерокопии из газет двадцатисемилетней давности.