Читаем Цвингер полностью

— Нас было три женщины постарше, кому за тридцать. И две молодые по восемнадцать лет под дровами. Такая шла фура дров, в середине выдолблено, дышали в щелку. И нам пришлось просидеть на корточках в темноте восемь суток с половиной. Мы заплатили по тысяче триста долларов каждая за эту перевозку двум мужчинам. Когда стоянки были, то некоторых женщин вмертвую вынимали, вытаскивали, те в отключке, мужчины раскачивали и прямо кидали на мягкие кочки в лесу, качали за руки и ноги. Я как увидела, испугалась! А оказалось, что нам еще везло. Я знала одних других двух женщин, они уже вернулись, второй раз ехали, так рассказывали — ну вы сидели в дровах, вам разве плохо? А нас, говорят, переправляли через границу в моторе…

— В моторе невозможно…

— А в ямке, рядом с мотором грузовика огромного, деревянную стеночку вставили, расширили немного под капотом пространство, так у одной такие ожоги на ногах образовались, ожоги такие, что шрамы на всю жизнь, а не кричала она потому, что сомлела сразу.

У Любы, комфортно путешествовавшей в дыре в дровах, были таблетки от кашля в сумке, их всем давала. Некоторых от недостатка воздуха от кашля рвало, а так все лежали тихо, чтоб не заслышали таможенники. Лежала Люба и слышала, то у одной, то у другой икота, сердечный приступ — сами синие, подбородок заострен, кожа голубая.

— Ну, еще приходилось защищать от шоферюг этих двух молоденьких. Мы их одних никуда не пускали. Те вообще могли изувечить, кому пожалуешься? У нас у всех, как посадка в фуру, мобилы поотбирали. И с домом запретили говорить. Вещей такусенький кулек, пара сменных трусов, и все. Но я им только батарею отдала. Им надо было, чтоб никто не мог звонить, ну я же и не могла звонить без батареи. Но мобильник я им не дала, сказала, телефон мне не на что будет купить, когда приеду. И мобильник остался у меня. Родные, семья не знали две недели, что со мной, жива ли. Кто из женщин отдал им мобильники, тем эти мужчины и не вернули мобильники в Италии.

Все страдают в дороге очень. Еле живые выходят в Италии. Кроме тех, которые нечестно едут.

— Нечестно в каком это смысле? — вяло отреагировал Виктор.

— Ну нечестно. Не понимаешь ты разве, что ль. Умеют они с нечестной силой. Договориться умеют. Вот ко мне тоже приходил договариваться, так я выгнала.

— Это как же, извините, не понимаю.

— Ну там парень молодой был, юркливый такой, глядел искоса. А когда я заснула, пришел договариваться. Только у него тогда ночью уже были клыки и рога небольшие, навалился и душит. Меня крест спас, а был крест деревянный и на проволоке, поэтому перевозчики не взяли мой крест, а золотые у женщин поотбирали. Я во сне за крест берусь, кричу: «Уходи!» Он и соскочил. И потом уж не во сне, а наяву на меня смотрел зло-зло, аж душа моя падала в печенки. Ну вот, я его прогнала. А были такие женщины, которые с ними соглашались договариваться. С нечестными. Когда я ездила в Румынию и в Польшу, перевозила товар, там у одной было такое везение, такое везение! При ни одном досмотре на ней ничего не находили никогда. А мы же знали, что у ней на каждой таможне товару с ней проходит несчитано, и между ног пакет целлофановый, в нем спирт. Спирт дорогой, так и под мышками и вокруг живота обвязывала она целлофаны, пузыри со спиртом. Всех нас тогда поостанавливали, такие таможенники там, просто лютые, поостанавливали всех, у меня мешок фасоли пятьдесят килограмм и мешок бабок тоже пятьдесят. Так на таможне на молдавской сказали, что фасоли нельзя возить, бабки можно.

— Бабки?

— Ну, по-итальянски noci.

— Это орехи грецкие?

— Ну да. А на польской все навыворот: туда бабки нельзя. Это они, понятно, денег хотели. В общем, тогда меня вернули, ну, я и поехала, на вокзале в хранении оставила, домой пошла сама ночью, пришла в семь утра, а Динар там с конатой в постели лежит. Вот какая у меня коната была…

— Это cognata?

— Жена брата мужнего. Меня картошку копать отсылал, сам с конатой в доме. В Воронежскую область на буряки, сам с конатой в доме. Мне же нечестный-то не помогал от всех неприятностей, как некоторым. А та женщина, что договаривалась, как таможенники зашли, наши все слышали, она тихо шепоточком говорила: Гриня, выйди! Вот этот-то ей Гриня-то выходил, нечистая сила то есть, и помогал с таможней договариваться. Ну, ты понял, кто Гриня-то? Ну ты понял теперь, нечестно работала, в паре работала!

…В общем, Виктор слушал дальше, с гринями или без гринь, эти женщины как-то додержались до леса в окрестностях Больцано. Там им дали денька три на поправку, а когда они смогли самостоятельно стоять и ходить, то обобранных, без вещей, выкинули из автобуса в Милане у Центрального вокзала.