Читаем Цвингер полностью

Вот не хотел, а пришлось. После гэбэшных запугиваний, исключения из партии, непечатания, уличной слежки, якобы бандитского ограбления у подъезда и хорошей гули на макушке от «случайно оторвавшейся» сосульки уехал — но в скором времени, сразу, как вышла статья «Для какой цели?», гневная, против советского официоза и советской цензуры, с раскрытием имен вербовщиков и стукачей, был найден мертвым. По официальной версии, не сумел собрать стереосистему, получил удар тока и сгорел.

В тот-то день Вике и привелось увидать труп Плетнёва с обгорелыми кистями рук на полу новой пригородной квартиры, рядом с расковырянной аппаратурой.

Вике было назначено быть у Лёдика в тот майский день, как уговорились, чтобы узнать тайну (или хотя бы подобраться к ее узнаванию), знал которую из всех живущих на этом свете людей, после смерти Викиной матери, только Лёдик. А теперь не знает никто. Эта тайна, не исключено, дожидается в арестованном архиве. Говорил же Вике Лёдик: «Написал, барбосы унесли». Тайна Викиного рождения. Вика думал: попаду на свидание со своим происхождением. А получилось, что с чужой смертью.

Вике пришлось сцепиться с Ульрихом, чтобы выскочить из дому. Отчим не хотел пускать подростка к Плетнёву. Не позволил Виктору встречать свежеэмигрировавшего Плетнёва в Орли. И сам не пошел. А прежде приятельствовали! Но погибла Люка, и Ульрих косвенно обвинял Лёдика в ее гибели. Вика бился, но не смог поехать в декабре семьдесят третьего в аэропорт. Он чуть двери не высадил. Отчим подпирал дверь плечом, креслом, может, даже комодом. Контора ходила за всеми по пятам. Люка погибла в том году в августе. Вика только-только поднялся со своего лежбища на кафельном полу, окроплявшегося с утра водой, а потом весь день слезами окроплявшегося. А когда встал, Ульрих, кроме школы, не пускал никуда его.

В декабре Ульрих Вику удержал. Но в январе семьдесят четвертого уже не смог его не пустить к Лёде. Когда пришла телеграмма о смерти Симы, который в Киеве после известия о гибели дочери слег, у него открылся скоротечный рак, и Сима пережил дочку лишь на пять месяцев; в декабре отправил в эмиграцию Лёдика, а двадцать восьмого января оставил борьбу, попросил подозвать внука, из чего явствовало, что он уже не понимает, где, кто и что он, — внук-то за шесть лет до того отбыл с мамой во Францию, — отвернулся, и Лера уже ни дотрясти, ни докричаться не смогла… В дни той телеграммы Плетнёв позвонил Ульриху Зиману и попросил дать ему возможность все-таки, учитывая обстоятельства, свидеться с мальцом.

С тех пор Вика не менее раза в неделю звонил в двери плетнёвских квартир, куда изгнанника временно пускали жить.

Все жилье было скитальческое. Плетнёву с первого дня, с фешенебельных апартаментов, предлагавшихся от щирого сердца, было неуютно на чужих площадях. Когда он прилетел, прямо из Орли французский издатель привез его к себе, объявил, что отбывает в рождественский круиз, вручил Лёдику ключ от этажа на рю Медиси, показал набитый холодильник, расцеловал, разулыбался, но не пояснил ни как, например, колонку зажечь, ни как отопление растапливать.

Тогда газ при любой возможности отключали — энергетический кризис. В Британии вообще вырубали уличное освещение. В Италии грозили «воскресеньями без машин». В Париже мерзли. Каждый жилец включал, конечно, отопление утром и вечером. Но ведь включать-то надо было уметь. Лёдик попытался раскочегарить газетами камин. Спасибо святым заступникам, не вышло. Глядел на фешенебельное убранство квартиры. Матерился, в частности, что «даже на пипифаксе в сортире у них возлежит какая-то лилия». Приходила консьержка поливать растения и давать галеты коту. У нее Лёдик спрашивать побоялся. Так что построил себе окоп, как в героическом Сталинграде. Свил кокон из самим же привезенного в подарок хозяину таджикского халата, местного гагачьего одеяла и двух подобранных с паркета ковров. Консьержка пропылесосила оголившийся из-под ковров пол, но в прочих отношениях поделикатничала и вопросов не задала. А вот пришел бы тогда Вика наведать неопытного жильца, мог бы и согреть, и научить. Впрочем, житье Лёдика там продлилось недолго. «Шикарно, усраться можно, но приходится уматывать», — черканул он в одной из открыток Лере в Киев. И двинул по кругу, по домам друзей. Где по неделе, где по три дня, а где живал и по месяцу, перед тем как окончательно осесть уже на своей, законно рентуемой у государства и самостоятельно обставленной социальной квартире в «Малаховке» — в пригороде Малакофф.

Лёдику вообще-то не хотелось жить в пригороде. Он мечтал о Монпарнасе. Полюбил его сперва по путеводителям, потом по двум своим туристским приездам. А в парижский период выучил, освоил, обцеловал. Ежедневно и из Малаховки продолжал ездить туда. Сидел в кафе «Монпарнас», уткнувшись в газетку, насколько хватало его сомнительного французского языка — даже не «Фигаро», хотя какая уж серьезность в «Фигаро», а то, что называл «Веселенькой Франс Диманш», просто несколько листиков сплетен, хорошо, не видал этого непрезентабельного зрелища Ульрих.