Читаем Цвингер полностью

Цвингер

Светскость как определяющее, как положительное начало. Все мы монахи в душе, а он — светский человек. Мы — закрытые, мы — застывшие, мы — засохшие в своих помыслах и комплексах. Он — был открыт. Посреди феодальной, социалистической литературы — первая светская повесть, «На линии огня». Странно, что среди наших писателей, от рождения проклятых, удрученных этой выворотной, отвратной церковностью, прохаживался между тем светский человек. Солдат, мушкетер, гуляка. Божья милость, пушкинское дыхание слышались в этом вольном зеваке и веселом богохульнике.

Даже под Сталинградом, чуть что, дурачился:

— Откуда эти снаряды, граф?

Файбер:

— Очевидно, барон, это осаждающие, которые в нас стреляют.

Лёдик:

— Что, это всё пруссаки?

Файбер, ища наилучшую реплику:

— А вы хотите, чтобы кто это был?

Лёдик, меланхолично:

— Не знаю… Другие народности.

И оба давятся от смеха.

Вот так похохатывали, пока не загустели тучи над Плетнёвым, и это описано в одном из его самозащитных писем:

Со времен внезапного хрущевского гнева я как писатель перестал существовать. Рассыпан был набор в журнале «Новый мир», запрещено издание двухтомника, прекращено производство кинофильма по моему сценарию о Киеве. Разговоры с партследователями, объяснения в парткомиссиях, выслушивание всяческих обвинений, клевета и грязь. Не слишком ли это много? Оказывается, не только не много, но даже мало. В декабре семьдесят второго года девять человек, предъявив соответствующий на это ордер со всеми подписями, в течение сорока двух часов производили в моей квартире обыск…

Гэбэшники тогда арестовали три ненапечатанные повести. Рукописи. Письма. Перелапали любовно склеенные Плетнёвым альбомы, от военного до коктебельского, и все те, которые были посвящены путешествиям за границу. И альбом, собравший кадры со съемок знаменитого фильма «Бойцы». И альбом, где засняты кутерьма и толкотня в Ялте, когда Плетнёв с Жалусским задумали снимать потешный фильм «Роман и Ева». В нем играли писательница Евуся Ярцева и дедик с Лёдиком, а массовка — все население Дома творчества: Паустовский, Поженян, Савичи, Акопяны.

Барбосы утащили самый бурлескный альбом (про съемки фильма) и самый трагический — о Бабьем Яре.

Виктор предвкушал: настанет день, он протянет руку, и в нее улягутся долгожданные оригиналы. Найдутся альбомы. Конфискованы Конторой, значит, точно, можно рассчитывать, целы.

В КГБ же архивы маниакально берегут. Там же у них на папках гриф «Хранить вечно».

Как раз во имя этой мечты Виктор вошел в «Омнибус» — легендарный центр по поиску и публикации неисследованных, замолчанных или просто преданных забвению документов и архивных подшивок. Во имя, да, конечно, мечты. Хотя не только. Призвания не пропьешь, моральному императиву не поперечишь. Вика всегда знал: это по его вкусу ремесло. Читать и догадываться, воссоздавать. Реконструировать то, чему не дали состояться. Выводить из суммарной истории — частную.

Прошлое тянет к тебе ладони. Кто прочтет линии судьбы? Кто там разберет: это ты или кто-то, кто был как ты? Кто был таким же? Кто-то, кого замордовали, кому не позволили состояться? Кто-то, чью работу пресекли, чье деяние отобрали, как у Гроссмана «Жизнь и судьбу»?

Но книгу Гроссмана спас друг-поэт.

Вот, спасать.

Перейти на страницу: