Читаем Цвингер полностью

Тринадцатое февраля. Отсидел в подвале минут двадцать, без волнения. Дали отбой. Вышел на воздух. Высоты за холмом по-прежнему тонули в непроглядной тьме. Но внизу открывалось до жути неправдоподобное, фантастическое зрелище. Там горело множество частых огоньков, отделенных один от другого: тысячи свечей перед гигантским чернобархатным алтарем неба. На расстоянии эти крохотные изжелта-красные язычки пламени казались безобидными, даже уютными.

Речь о зажигалках. Вика, до того как изобразить зажигалку в своем отрывке, долго рассматривал в музее пустотелую шестигранную призму сечением около пяти сантиметров, чуть более тридцати длиной, сделанную из хрупкой пластмассы. Они бывали и из тонкой, легко разрывающейся жести. Эта наглухо закрытая, безобидная на вид призма, или, точнее, корпус бомбы, набита какой-то самозагорающейся дрянью. При сильном ударе о что-нибудь твердое тонкая оболочка сразу же разрывается, и содержимое вспыхивает, развивая при этом огромную температуру и воспламеняя все вокруг. Понятно, что один человек, дежурящий, предположим, на крыше, имеющий под рукой песок, лопату и брезентовые рукавицы, может тем или иным способом обезвредить одну, а при определенном навыке и расторопности даже две, три зажигалки… Пастернак их тушил. Высоцкий о себе пятилетнем писал: «И как слабая фронту подмога, мой песок и дырявый кувшин». В общем, несколько зажигалок человек может загасить. Но не десять же разом!

На Дрезден сбросили за двадцать минут около пятидесяти тысяч штук их.