Читаем Цвингер полностью

Хозяйка, суетливо и шустро передвигаясь по квартире, непрерывно ворчит. Этот скрученный в три погибели божий одуванчик поносит кого попало: англичан, французов, немцев, американцев, русских, китайцев, власть, небеса, и все по одной причине: из-за паршивой войны люди лишены теперь возможности побаловать себя чашечкой натурального кофе и хлебают богомерзкий эрзац. Но Сима ее не слушает, главное — занырнуть в мягкую постель. Как тут гасят свет? Догадался, дернул в изголовье шелковый захватанный шнур.

И заставил себя пробудиться через четыре часа.

Больше и не спал на старухином курорте ни ночи. Просто запретил себе об отдыхе помышлять. Мотор стучал по двадцать часов. И у него, и у солдат. Валились в усталое забытье в батальоне за полночь, вставали во мраке. Действовать приходилось, во-первых, срочно, во-вторых, как можно более скрытно. С восхода. А солнце в мае не припозднялось. В надежде найти планы или захоронки сновали по подвалам. Впечатляло, как отлично городские подвалы, даже в небольших бургах, были оборудованы под бомбоубежища. Всюду были светящиеся указатели, очень толково и умело составленные. И довольно чисто. Не считая оберток из-под химических грелок и еще каких-то пакетов, не то от вшей, не то от клопов.

Расспрашивали население: бомбежек четырнадцатого февраля было три — две ночные и одна вскоре после полудня. Участвовали тысячи бомбардировщиков. Их сопровождали сотни истребителей охранения. Большинство бомб были зажигательными.

Виктор не сомневается, что дед записывал тогдашние впечатления. Сохранились отдельные бумажки: «В Германии Харрис применял технику „огненного шторма“: сотни домов возгораются одновременно, и образуется тяга, кислород засасывается в центр пожара, город превращается в печь. Поднимается ветер 200 или 250 километров в час, пожар высасывает кислород из бомбоубежищ». Да, записывал, но о февральских ночах ведь не мог? Дед же попал в Дрезден только в начале месяца мая?

Ну а сила воображения на что? Значит, мог бы включиться душой и рассмотреть с закрытыми глазами, как город превращается за одну ночь в кучу грязных камней, с засохшими извержениями фановых труб, с неподобранными человеческими останками. Смог же он вообразить расстрельный ров и в нем раздетых догола родителей. Леру с Люкой тоже. Во втором, конечно, пункте обманулся, за что невыразимая хвала судьбе.

Так-так. Задача наша — вытащить на свет божий из таилища нерожденных текстов именно тот, который сочинил бы Семен Наумович Жалусский, если бы для очередной повести стилизовал дневник очевидца. Коробочка в коробочке, стилизация стилизации. Виктор писал не отрываясь, с закрытыми глазами, но попадал почти по всем клавишам: «Дневник не-очевидца, экспериментальное». Отпечатал и подложил в папку с дедовыми рапортами.

Ну, Жалусскому удалось бы совершить побег раньше. Подлезть под проволоку и, так же порвав на спине кожу, как в Солопове, уйти от погони и табаком сбить со следа собак. На подходе к городу вместо лагерной пижамы разжиться гражданской одеждой (потом продумаем, как именно), да еще и с нагрудным знаком «Ост». В центр, естественно, соваться Сима бы не стал. Забрел бы на склад овощей на периферии, где-то наверху…