Читаем Цвингер полностью

— До любви, до любви. Не поверишь. И не только я один тебя люблю. Тебя очень любит и твоя невестка.

— Что, какая невестка? А ты говорил — на ночевке муж? С каких пор…

— С тысяча девятьсот восьмидесятого года, Ульрих. У тебя уже внучка взрослая. Кажется, с омерзительным характером. Впрочем, я еще ее никогда не видел.

— Ты рехнулся, Виктор?

— Даю невестку. Пусть она тебе объяснит. Мы повоевали, такие смелые мужские игры, и я устал как тыща чертей. Спать хочу. Она сама тебе расскажет. По профессии она привыкла все и всем по порядку растолковывать. Хорошо еще, что бабуле ничего я объяснять не должен. Бабуля сверху сама все видит. И, как и ты, горит желанием намылить мне шею. Даю твою невестку, Варнике. Мы скоро приедем к тебе в Аванш. Ты спас мне жизнь. И, повторяю, ты спас мне жизнь не в одном смысле, а в нескольких.

Виктор отпасовывает телефон Антонии. Сам отходит — больше нервов вообще никаких нет. В левой руке зажат пакет от Глецера. Действительно, Глецер же обещал прислать очередные Лёдины писания. Не надо бы читать сейчас. Какие могут быть ночью чтения. Но пока Антония старцу все объясняет…

Виктор спрыгивает на три ступени вниз в оливковую рощу и усаживается с фонарем на уступе, откуда, был бы свет, открывался бы необъятный сектор обзора на весь мир.

Он читал, сидя в роще. Сполохами море напоминало нефть. Через пустое воздушное пространство море продолжало отдавать тепло, так что тут, на утесе, была ночью чудная прохлада с теплым поддувом. Вика сел на пенопластовый профиль, явно послуживший упаковкой какому-то сложному и крупному механизму. Внутри контура были прорезаны кулуары, фигурные желоба и пазы. Механизм где-то ныне работает, занят полезным и производительным трудом, а осиротевшая скорлупа, не познавшая счастья своей полезности, валяется и мечтает попасть в благодатную помойную гавань, в утильсырье, в преддверие аннигиляции, в печь переработки, распасться на молекулы, ибо нынешнее торчание в аграрной природе отвратительно и природе и самой скорлупе.

А распасться ей как раз совсем не светит. Вспомнив все, что об этом читал, Виктор присвистнул — потребуется около тысячи лет. Ну, чтоб хоть каким-то применением унять печаль этой нелюбимой деловитым миром хреновины, на ней-то Вика и угнездился: изгибы впились в задницу, но затоваренная тара была счастлива, преобразившись из гадкого мусора — в опору хорошего человека, погруженного в важное и увлекательное занятие.

Понятно. Эти листки взяты из личного дела Плетнёва в бухгалтерии «Немецкой волны». Конечно. Это первая часть Лёдиной восстанавливавшейся повести «Тайны московского двора». Лёдик сдал ее как доказательство начатой работы. И получил аванс за нее, и купил свою гибель на этот аванс.

Концовкой повести должен был стать фрагмент про Левкаса-убийцу, подстроившего гибель мамы. Тот фрагмент, что нашелся у Федоры в блокноте: тот, что Виктор в поезде прочел. Что как дубина по голове оглушило Вику, возвращавшегося на немецком поезде из Кельна в среду во Франкфурт, когда наступала ночь, его бил озноб и лихорадка овладевала им.

В поезде был финал. А это сейчас перед ним — начало.

Начало позднего варианта повести «Тайны московского двора».

Ранний вариант того же текста — про линч, фестиваль, насилие — Вика прочел сегодня, ранним утром, при свете пронзительного луча, на пляже, в запертой кабинке. Прочел, и тайна собственного рождения еще непроходимей показалась ему.

А вот теперь окончательный вариант. Заново писавшийся. Стиль посуше, все стало четче, ярче, без подвывания.

Интересно, будет ли какая-нибудь разница? Да, прибавилось атмосферы. Обстоятельств. Тут в начале новых полторы страницы. Это новый зачин.

Несколько абзацев. Но цена им велика. Вика чувствует, как расширяются зрачки, сосуды мозга, ушные полости. Евстахиевы трубы.

Как усиливается соображающая работа души.

Зачин — это полторы страницы о приезде автора по делу к Дортису, бывшему лагернику, в свое время сидевшему с Каплером на Инте. Ныне — именитому человеку. Цель поездки не сообщается, но ясно, Лёдику что-то предстоит у Дортиса просить. Какой-то помощи. Тот лицо влиятельное… Информированное…

Ну, сказал себе Виктор, к гадалке не ходи. Дортис — это, конечно, Левкас. Мы же видели, что в блокноте Федоры, где дается конец сюжета, именно Левкасом и кончается повесть.

Левкасом. Как он уничтожил Эмилию — Милочку, Люку.

Повесть кончается маминым убийцей.

Там он не назван. А тут есть условное имя — Дортис.

Как же связан этот Дортис, злодей из заключительной фразы рассказа, с проклятой памяти фестивалем?

Выходило, что Дортис еще как связан.