Читаем Цвингер полностью

— Ну я же говорю. Несправедливо посаженных. Действовать, как Нанни Каппелли и Серджо Спациали из «Красной защиты», адвокаты. Ну те, которых арестовали в мае семьдесят седьмого после убийства Джорданы Мази, и мы за них митинговали в Милане под тюрьмой Сан-Витторе… Думала, выучусь, буду работать в «Эмнести Интернешнл». Ну, посоветовалась с умными людьми, они меня обсмеяли, что проверка биографии в «Эмнести» будет такая, куда мне! Забудь, никакого «Эмнести». Но адвокатом я стала. Диплом написала по бумагам процесса Джордано Бруно. Как его выдал Мочениго. Вот занималась этим древним делом, а сама все время думала о предательских и лживых показаниях Фьорони. О доносчиках и о разбитых судьбах. О сломанной моей собственной. Ну, где Джордано Бруно, там литература. И я в итоге специализировалась по литературным правам.

В две тысячи втором получила первый заказ из «Омнибуса». Тогда уже везде распространился интернет. Но еще до того, как в интернете смотреть, я увидела… В списке сотрудников «Омнибуса», Виктор, я увидела тебя.

Тогда Антония решила выждать. Оставалось немного. Буквально через несколько месяцев ее дело уходило в архив. Через коллег она держала руку на пульсе. А до тех пор не хотела в Италию лезть. Да и не с кем особенно оставлять было дочку Зинаиду. Та сперва прекрасно развивалась, училась, а потом внезапно оставила учебу. Характер…

— А у тебя характер сахар?

— У меня антисахар. Ты знаешь, я…

— Борец с сахаром, с сахарозаводчиком. А помнишь, как сама ты маму свою изводила? Придумала по-русски пример на йотированные гласные «эту мать надо смять». А как ты подсадила каннабис в горшки матери в Москве на балконе, на дипломатической квартире, а та повыдирала всю твою дурь?

О, нежнейшее воспоминание. Печальная и растерянная Тошенька над прополотой плантацией. Виктор так утешал! Это была незабываемая ночь. Вообще, очень помогали их любви все скандалы и ссоры Антонии с матерью.

— Антисахарный характер. Ну теперь ты мне объясни, как ты могла все эти годы не дать о себе весть.

— Ну, Викуша, у меня такие муки были с дочерью, что ты просто не имеешь понятия. Она дьяволом была в переходном возрасте. И помощи ни от кого никакой. Я ведь существовала одна…

— А Джоб?

— Ну что Джоб. Брак-то был фиктивный, хотя и появилась на свет дочка. Но это не семья. Я ему о Зинаиде даже сперва не сообщила. Он сам узнал о дочери и приехал. Она восстала и против меня и против него. И ему известно…

— Что?

— Ну, тебе, может быть, странно слышать будет, но ему известно: я тебя так и не смогла забыть.

— А что теперь наша дочь? То есть, извини, смешной ляпсус… ваша дочь?

— Зинаиде двадцать три. Ну, она вроде выровнялась. Проживает с бойфрендом в Кении. У него там гостиница, она помогает хозяйством управлять.

Вот. Найдя (почти найдя) Виктора, Антония под предлогом какой-то консультации списалась с Ульрихом и с той поры пребывает с Ульрихом на постоянной связи. Навещает старого швейцарца в Аванше. Скрашивает его одиночество. Ему, конечно, ничего об их истории с Виктором не известно.

— Почему ты не известила меня?

— Я хотела. Но сначала было слишком опасно. Пока не вывели меня из дела о болонском взрыве. Пока не доказали мою непричастность. Заочно. Тем не менее, как скрывшаяся, я была вне закона. Так что я дала слово родителям никуда не соваться и ниоткуда не выглядывать. Слишком серьезно было. Через тебя на меня сразу бы вышли. А расследование тянулось долго, просто вечность. И другие расследования. Как ты знаешь, суд по миланской перестрелке семьдесят девятого года состоялся только в девяносто втором…

— Да, за этим я следил внимательно, твоего имени там не было…

— Меня вывели из дела. Но сначала имелись и на меня показания. Папин друг прочел материалы. И вдобавок у меня началась депрессия после всех этих перетрясок, смерти матери и отца. И еще добавь — издевательств Зинаиды. Она уничтожала меня семь лет. Со своих четырнадцати до своих двадцати одного. Наркотики. Воровство. Тюрьма. Я дошла до того, что уверила себя — больше не смогу быть ни с кем. Бессмысленно искать спутников. И вдвойне бессмысленно искать тебя. Меня очень выпустошило изнутри, Викочка. Насколько же я для тебя лучше была тогда, в восьмидесятом. Тогда во мне было все — напряженная интуиция, сила и действие, цельность, самоосознание, ощущение себя в мире и в среде. А потом я совсем уже не тем человеком стала. Мой родной. Между той мною и которая ныне лежит провал.

— Это мы уж вместе будем разбираться, провал или не провал. Ох, зачем ты потеряла все это время. И твое и мое время, Антония.

…К слову о времени. Оно вдруг исчезло. А когда они снова смогли говорить, оно установилось. Время было — сердце ночи.

Когда Антония осознала, что Виктор вот он, найден, достаточно снять телефон, — ей было сорок четыре. Мучилась, робела, восстанавливала себя по кускам. С дочкой как раз стало легче. Та вроде бы прекратила мерзость с наркотиками. Познакомилась с нормальным парнем. Стало можно выдохнуть, и Тоша начала надеяться наконец зажить…

— И тогда? Чего же ты ждала, Антония?