Читаем Цвингер полностью

— Ты что! Это я лобзиком в шестьдесят седьмом, «на уроке выжиги», там должно быть подписано. Вот. Это вместо «выжигания». Сократил слово, не помещалось.

— Ой, покажи снимок. Н-е-т! Как! Не может быть. Ты был в этой рубахе, помнишь, и с этой сумкой.

— Помню. В день, когда захотел майку «Роллинг Стоун».

— И гляди — тут олимпийская символика на ремне. А худой какой!

— Сейчас что, толстый? А знаешь, я ведь понятия не имею, что подумала ты сегодня, когда увидела меня.

Фотографии Лючии. Некоторых Виктор не видел никогда. На фестивале. С Лёдиком в толпе, на Первой Мещанской, в гуще толпы. Две или три. А вот двадцатилетняя, прелестная, в пышных юбках, почему-то сцарапано лицо какого-то рядом идущего коренастого мужчины. Интересно, зачем и кто вытравил этого Люкиного спутника. Память о посаженном, уничтоженном? Стерли его со снимков, опасаясь ГБ?

Так. Ну, эту-то машинопись мы хорошо знаем. Машинописю, как сказала бы недокормленная Зофка. М-м, как там Зофка? Наверно, потолстеет, разбогатев? Эту-то копию Виктору в Мальпенсе и дали. Ага. И три повести. Дальше, дальше!

Отдельный крафтовый пакет.

«О необходимости восстановить справедливость»: «По надуманным причинам, в позорный период антисемитизма был вытеснен из исторической панорамы главный герой дрезденских событий — Жалусский Семен. Ему полагаются лавры героя и благодарность за шедевры». Это лежит первым листом в папке, оригинал, подпись: В. Н. Плетнёв. Дальше в папке записи и подготовительные материалы к дедовой книге, куски верстки. В это-то и вцепилась поначалу в Киеве Люба. А вслед за Любой мерзавцы, Хомнюковы подельники, люди со складчатыми затылками. Они вытащили бумаги из подшивок. Рылись грязными руками, мразь! И по ним свои рекон-маршруты инсценировали бы, их пусти только.

Еще в пакете несколько тетрадок, сплошь заполненных мелким дедовым почерком. Листы слиплись. От сырости? Разве в архивах КГБ сыреют бумаги?

Нет, это очень давнее. Слежавшееся. Пропотевшее? Отсырелое в окопах? Плотный край много лет никто, безусловно, не нарушал. Тетради не читал.

— Дай тот нож перочинный, пожалуйста. Вот объявил себя вовремя антисимитом, и в результате, ура, ножик в нужный момент у нас есть!