Читаем Цвингер полностью

— Не нойте, Зиман. Эти два вот дня, они ведь наши за весь год золотые! Или даже за несколько лет. Подтянитесь. Идите жать. Тут были только те, кто с налету в холле узнал новость. А тем временем слух, в сто раз усиливаясь, летит и охватывает собой всю ярмарку. Агентству серьезно угрожают! Курц-то видел картинку! Он, вы думаете, молчит? Он с квадратными глазами уже целую толпу у себя собрал. Что же это Бэр и Зиман продают? Мы у всех на устах. Продают Ватрухина, Ватрухина, Ватрухина! Работают и ваши вчерашние интервью во всех газетах. Лежат во всех стендах. Передача прошла в прайм-тайм на серьезном немецком канале, ретранслируется сегодня в первой половине дня. Уверен, что ее направят на главные мониторы на выставке. Там у вашего стола, о заклад побьюсь, кучкуются клиенты. Ажиотаж. Ваше дело — держаться. Наберите носовых платков. Вот вам от меня пачка, лежала в чемодане, молодец Мирей. Ну а главная баталия вечером на парти у «Бертельсмана». Там вам в помощь подоспеет, как вы знаете, Роберт. Принесет вам новых носовых платков. Я ему скажу. Успевайте поворачиваться, принимайте заявки и никому ничего не отвечайте. Контрактную часть будем всю на Роберта валить.

Вот Бэр с Виктором на выставке. Преодолеть секьюрити… Как же, преодолеешь! Бэра тормознули и почти весь чемодан перерыли, вдоль и поперек.

Вверх по эскалатору в итальянский холл. Хрустят подошвы новеньких ручной работы лайковых туфель. Шуршат шантунги, кашемиры и пашмины, шелковые бархаты и тафта. Проплывают скрупулезной работы жакеты-скульптуры. Ало-белый, сияющий сводный стенд мондадориевских издательств, каждое стенкой отмежевано, поверх стен плечи-головы торчат, как в китайском сортире: разделяй и властвуй. На обратной оконечности коридора — надменный, цвета сахарной бумаги, синеватый с проседью стенд «Риццоли — Бомпиани — Коррьере — Марсилио». Все в нем слито и сплочено, разобщенность не видна. Хотя, если вдуматься: какой концерн без разобщенности бывает?

Кланяясь, Бэр и Вика отбиваются от раздавателей гаджетов. Динамики перекрывают гул толп. «Поглазейте, что происходит на Синем Диване!» В этом году Нобелевская еще до ярмарки была присуждена Пинтеру. Жаль, пропал театральный эффект. А в предыдущие ярмарки издатели переминались около Синего Дивана, нервно потея, со своими флагманскими авторами, вымаливая у телевизора решение жюри.

Наконец шестой холл. Эскалатор на третий этаж, в агентский центр. Бэр и Виктор пробегают на сервис-стойку здороваться и за ключом от шкафчика. Тут им выкладывают плотный пакет на имя Виктора и говорят:

— За вашим столом уже с девяти кипит работа.

— Какая работа? Кто мог быть?

— А масса народу, что-то подписывали!

— Да вы шутите, мы же пришли вот сейчас, ключей еще не брали, кто же это мог быть-то?

— А мы думали, ваши новые сотрудники! Двое вроде от агентства, а вокруг копошились другие люди, толпа. Кинохроника. Снимали. Интервью давал там кто-то. Оживленная толпа бурлила за столом.

— Ну, вероятно, Роберт и Сэм Клопов, у них спросим, — бросает Виктор Бэру.

— Вы, Зиман, видно, что простужены. Роберт с Сэмом Клоповым сегодня утром на иерусалимском первом завтраке и плюс на презентации по Библии, показывают плоды двухгодовых трудов. Один вещает, другой прокручивает пауэр-пойнт. За столом они быть не могут. Кстати, до них дозвониться. Когда освободятся, посадим их вместо себя, пока мы с вами по выставке будем ходить!

Стол с их номером J8 пуст. Обок стола на высокой колонке-шкафчике красуется логотип «Омнибуса». Других признаков жизни нет. Только бесплатный каталог жирнющий, впоперек себя, дрыхнет в центре сиротливой столешницы. Два или три рекламных буклета, кем-то брошенных. Лакированное несъедобное яблоко — сувенир от устроителей. Со станины болтается разъем для подключения девайса…

— В который нечего подключать…

— Нечего. Я все, что мог, разбил-расколотил.

— И, поглядите, какой-то конверт!

— Да. Опять подбросили, — еле шевелит губами Виктор. — Сразу два конверта они подбросили сейчас.

В руке зажат пакет со стойки сервиса. Виктор успел надорвать — углы какой-то рукописи убористо от руки. А теперь еще этот кудревато надписанный конверт.

— Только подбрасываньем и заняты. Одну рукопись они вам сунули в аэропорту…

— Не одну, а две…

— Ну, из одних рук. Условно считаем — одну. Вторую давеча дали на ресепшне во «Франкфуртере»…

— Не рукопись, один лист, но зато посланный мертвецом.

— Третью штучку направили по факсу.

— А четвертую дали на стойке сейчас.

Пятая нагло пялится на Виктора своим игривым фасадом с завитушками.

Виктор, злобно осклабившись, дерет конверт. Уф, ура, не от руки, а глянцепечатное. Лететь бы бумажонке в помойку, когда бы текст не обворожил Виктора убийственным совершенством: