Читаем Цвингер полностью

Порхая, болтовня, как положено, затрагивает архивы. Виктор витийствует, распаляется, собирает около себя кружок заинтересованных слушателей. Набегает целая маленькая толпа послушать об архиве барона Роберто Ороса ди Бартини, запечатанном в цинк до две тысячи двухсотого года и почему-то уничтоженном как раз тогда, когда громовый Бэр дотянулся до него своими исследовательскими щупальцами. Публика охает. Виктор в центре внимания, а ведь пришел сюда мрачным букой. Выпил бокальчик и гляди как взыграл. Самому удивительно.

— Барон Бартини, ну как, не знаете его? Эмигрировал в Россию. Строителем коммунизма. Создал советское авиастроение. Пытался проектировать сверхзвуковые лайнеры, когда еще не существовало и простых. Это дедушка советской космической программы. Его прозвали «советским Сен-Жерменом». Считается еще и прототипом Воланда. Который, Воланд, кстати, сам был по профессии наш коллега, архивист. Кто помнит, Воланд говорит Берлиозу на Патриарших прудах: «В Москве в библиотеке обнаружены рукописи чернокнижника Герберта Аврилакского, требуется, чтобы я их разобрал».

— Воланд — архивный черт?

— О, признайтесь, этот Воланд работает у вас в «Омнибусе»!

Кто-то снова вернулся к разговорам о подделках. О вбросах поддельных документов в авторитетные архивы… Виктор, сорвав свой аплодисмент, решает, что пора покидать бал. Бал у Воланда. Вернувшись в гостиницу не поздно, Виктор не спешит на свой этаж, а прежде заглядывает в цокольный, где праздник издательства «Сёй» в одном из залов «Франкфуртер Хофа».

На него там уставились все те, с кем он четверть часа назад распрощался в офисе «Фишера». Оказывается, не он один мастак вот так вот с парти на парти перепрыгивать. Ладно, пойти-ка и тихо обдумать в спокойном номере отеля свои невеселые дела.

Ульриху звонить уже поздно. Что его пассия-адвокат? Что сказала и была ли на Мирейкиной квартире? Ну, это не узнать. Подожду до завтрашнего утра.

Хуже то, что Наталия не побывала на моей квартире, не позвонила, ни в коей мере не летит сегодня вечером сюда ко мне во Франкфурт и хочет ли прилететь завтра — не можно знать.

Если она прилетит, куда мы с ней оба приклоним головы — не можно знать.

Равно как и не можно совсем ничего знать о Мирей. Только что ее нет…

От всех этих мыслей Виктор, естественно, не засыпает. Да и кто может спать в полнолуние. Тут хоть каждую ногу отдельно укладывай, убаюкивай… Типичная ночь для хорошего снотворного. Но снотворного нет. Рассудок мечется. Очи хоть закрыты, но глядят.

Всякий раз, когда Вика от беспокойства уснуть не может, он вспоминает, как Плетнёв рассказывал о бомбежках с горизонтального полета: вот они-де клонили в сон! И дедик тоже говорил, что самое неутолимое и сильное желание на войне — выспаться.

Лежа в постели, Вика сверлил глазом телевизор. Очки тихо сползли, но картинка не расплывалась и не блекла. Улучшается у него зрение к старости, что ли? Передавали ток-шоу с участием Лёдика и дедика и на соседних с ними табуретах мило одетых Леры с Люкой, временно прекративших пикироваться. А-а, нашелся все же ролик, который Вика не досмотрел позавчера. Но нашелся не в компьютере. Оказывается, ролик-то был телевизионный! Плетнёв с блеском модерировал. Все были счастливые, с рюмками водочки, с мелкими бутербродиками. Разговор витал вокруг ожидания Бэра. Обещано было, что он вот-вот. Но никто не верил, что Вечный жид не обманет, пожалует на передачу. Еще посмотрим, вовремя ли сядет самолет.

Деду не сиделось, он блуждал по студии, хватался за юпитеры и командовал:

— Женя, поверни, дай задний фон. Двенадцать-четыре включи.

— Выключи корыто!

— Нина, второй шевели, дай один-двенадцать.

— Да что вы делаете. Так нельзя. Полосы идут по всем задникам.

Те, кем он помыкал, ставя свет, были, похоже, херувимами. Видны были только их лица и крылья, прирощенные бог весть к чему. У херувимов нет плеч. И рук у них нет. Чем бестелесные ангелы жали кнопки, и вообще — жали ли их? Или только соглашались с дедом и кивали? Вика не умел понять.